Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок - Мелвилл Дэвиссон Пост

Лицо судьи просветлело.

– Клянусь господом, аболиционист! – воскликнул он.

Рэндольф пощелкал золотыми печатями, висящими на его жилетном кармашке и добавил, описав пальцем круг:

– Что ж, он сам наложил на себя руки.

– Туда ему и дорога. – Мэнсфилд выпятил челюсть, похожую на лемех. – Так и должно быть с подобными ему паразитами. Мы на Юге слишком беспечны по отношению к этим злобным рептилиям. Мы должны давить их везде, где встретим: они представляют угрозу миру на нашей земле, подстрекают рабов к поджогам и убийствам. Они должны стоять вне закона, как кугуар или волк. Мы должны набраться смелости и уничтожить этих тварей; судьба республики в наших руках.

– Она в руках божьих, – заметил дядя Эбнер.

– Божьих! – воскликнул Мэнсфилд. – Я бы не оставил места в палате представителей такому богу! Когда мы сидим сложа руки, Эбнер, янки всегда побеждают нас. Да уж, приятель, если так пойдет и дальше, все закончится тем, что нас будут лишать собственности в судебных процессах, и вместо того, чтобы диктовать республике свою волю, мы будем отвечать мелкому адвокату из Новой Англии возражениями и опровержениями.

– Байонет будет лучшим ответом? – спросил мой дядя.

– Знаешь, Эбнер, ты меня забавляешь. Эти янки не выносят штыкового боя. Они торговцы, Эбнер, они торгуют акциями и сталелитейными заводами.

Мой дядя пристально посмотрел на Мэнсфилда и сказал:

– Вирджиния придерживалась такого же мнения о Новой Англии, когда высадились королевские войска. Очень многие думали так же. Да что там, сэр, даже Вашингтон, направлявшийся на север, чтобы командовать нашей армией, когда услышал о битве при Банкер-Хилле[31], не поинтересовался, кто победил; его единственным вопросом было: «Сражалось ли ополчение Массачусетса?» Оно сражалось, Мэнсфилд, с беспримерным мужеством.

Дядя Эбнер посмотрел на огромную долину, усыпанную снопами спелой кукурузы, и в его голосе зазвучали задумчивые нотки:

– Ситуация в республике тяжелая, и я полон страха. В руках божьих все наконец наладится само собой. Если бог будет действовать медленно и аккуратно, все рано или поздно наладится. Но ни вы, Мэнсфилд, ни аболиционисты не препоручите это дело воле божьей – вы примчитесь и уладите его с помощью силы. Вы прорубите свою собственную короткую тропу через предначертанный богом путь, и я трепещу при мысли о том, какие реки крови вы прольете.

Хотя Эбнер говорил о страхе, крупные черты его бронзового лица были безмятежны, свидетельствуя о глубокой вере.

– В это жаркое время, – продолжал он, – наша единственная надежда на мир – быть справедливыми, обеспечивать повсюду соблюдение закона, пресекать насилие, беспристрастно судить каждого человека, который берет закон в свои руки, и, если такой человек виновен, наказывать его в соответствии с буквой закона без страха или снисхождения, поддерживать общественное мнение о честных действиях и отправлять правосудие вопреки шумихе!

Когда он говорил таким голосом, его слова казались чем-то конкретным, имеющим размеры и вес.

– Должен ли фанатик, подстрекающий наших рабов к убийствам, предстать перед судом присяжных как джентльмен? – спросил Мэнсфилд.

– Да, Мэнсфилд, именно как джентльмен, и именно перед судом присяжных! Если бы фанатик убил гражданина, я бы приговорил его к повешению, и если бы гражданин убил фанатика, я приговорил бы его к повешению, без малейшей разницы в процедуре. Я бы показал Новой Англии, что правосудие Вирджинии беспристрастно. И вся Новая Англия последовала бы примеру Вирджинии, и по всей стране закон встал бы против набирающего силу произвола.

– Эбнер, ты такой же бездельник, как и твой бог, – фыркнул Мэнсфилд. – Я знаю более быстрый способ.

– Готов в это поверить, – отозвался мой дядя. – Кто убил сумасшедшего аболициониста в той хижине?

– Не все ли равно, если зверь мертв?

– Мне не все равно.

– Тогда выясни это сам, Эбнер, если тебе не все равно, – сказал старик, щелкнув зубами.

– Я уже выяснил, – заявил дядя Эбнер, – и он умер такой странной смертью при таком необычном вмешательстве, что я не могу спасти штат от позора.

– Его смерть самая простая, какую только можно себе представить, – сказал Рэндольф. – Тот дурак покончил с собой.

Подобное умозаключение напрашивалось само собой. Вся страна была напряжена до предела. Назревало нечто страшное, и на фоне огромной тучи, повисшей на горизонте, люди начали придавать своему имуществу и своей жизни слишком мало значения. Страна готовилась к войне, и для того, чтобы ее разжечь, хватило бы и одной смерти. Тысячи безумцев были готовы принести себя в кровавую жертву. То, что фанатик застрелился в Вирджинии в надежде, что рабовладельцев обвинят в его убийстве и, таким образом, будет спровоцирована война, при тогдашнем накале страстей казалось вполне вероятным. А для безумца собственная смерть стала бы лишь незначительной жертвой в борьбе за бессмертную победу в священной войне.

Мой дядя пытливо посмотрел на судью и улыбнулся.

– Думаю, Мэнсфилд вряд ли поверит в самоубийство.

Старик рассмеялся.

– Прекрасное объяснение, Рэндольф, – сказал он, – и я порекомендую его всем, но сам я в самоубийство не верю.

– Не верите? – переспросил судья, переведя взгляд с Эбнера на старика. – Но, Эбнер, ты же сам сказал, что та женщина говорила правду!

– Она действительно говорила правду, – ответил мой дядя.

– Черт возьми, приятель! – воскликнул судья. – Почему ты ходишь вокруг да около? Если ты веришь той женщине, почему вы, джентльмены, не верите моему заключению, основанному на ее словах?

– Я не верю ему, Рэндольф, по той убедительной причине, что я знаю, кто его убил…

– А я не верю в него по столь же убедительной причине, – вмешался Мэнсфилд, – по самой убедительной причине в мире, Рэндольф… – Громкий голос старика разнесся среди колонн крыльца. – …Потому что я сам его убил!

Дядя Эбнер не шевельнулся. У Рэндольфа был такой вид, будто он не верил своим ушам. Судья порылся в кармане, достал пистолет и положил его на подлокотник кресла, но ничего не сказал. Признание ошеломило его.

Изможденный старик встал и гомерически расхохотался.

– Хо! Хо! Значит, ты думал, что я испугаюсь, Рэндольф, и буду метаться, как твои маленькие человечки, потрясенный, охваченный страхом? – Он театральным жестом закутался в шаль. – Страх! – Смех Мэнсфилда снова прозвучал высоким стаккато. – Даже дьяволы в христианском аду Эбнера нуждаются в страхе! Я застрелил это существо, Рэндольф! Слышишь? И ты боишься за меня – как бы меня не повесили и я не угодил в ад Эбнера?

Притворный ужас в голосе старика был невыразимо драматичен. Мэнсфилд показал на пистолет, лежащий на подлокотнике кресла.

– Да, – сказал он, – пистолет – мой. Эбнер должен был догадаться об этом по гербу Мэнсфилда.