Интрижка - Флора Коллинз

не так уж и хороша, а муж совсем отдалился из-за работы. Случилось это во время ее первой беременности: Одилия ждала от мужа заботы, а потом поняла свою ошибку. Они сидели перед телевизором; ее потный, покрытый венами живот отвратительно торчал – непрошеный, неприятный гость. Пожалуй, так и о ребенке можно было сказать.

Она закинула ноги на стол. Тоже, разумеется, неопрятные, разбухшие, потные. Ее ступни всегда вызывали у него оторопь, походили на жилистые куски ветчины в лавке мясника. Одилия почесывала лодыжку шишковатым пальцем левой ноги.

– Убери ноги со стола, – не сдержал Том отвращения.

Конечно, она привыкла к его приказам, ценила его любовь, его попытки превратить ее в женщину, достойную любви Тома Ньюберна. Но тогда в его словах не сквозила гадливость. Она тотчас подняла на него обиженные глаза, эдакие лужицы слез, не успел он даже исправиться, подобрать выражения помягче. Потом встала с дивана и ушла наверх вместе со своим огромным животом. Несколько дней с ним не разговаривала. А когда заговорила, голос у нее дрожал от раскаяния и смятения. Это он ее такой сделал.

Теперь по дороге домой она молча смотрела в окно. Том достал телефон, посмотрел на плоды трудов Сая, двадцатилетнего хакера. Та девушка сидела только в двух приложениях: эксклюзивном, для людей определенного положения, и еще одном, где женщина пишет первой. Последнее, конечно, не подходило.

Пока жена сидела у него под боком, Том создавал профиль – расставлял ловушку, дрожа от восторга. О, как жена его возненавидит, как вскипит! А ему только того и надо.

Заслужила. Своим предательством.

Глава 4. Вера

Сейчас

Все это слишком. Я вновь иду на дно, только теперь не прячусь на севере штата, а режу свои фотографии на кусочки, и маленькие бумажные полоски моей кожи, волос и глаз разбросаны по всему полу. День за днем приклеиваю себя на коллажи, хотя раньше и не подозревала, что нужна на них. Фильтры «Валенсия», «Гудзон», «Джакарта» едва различимы на зернистых изображениях. Моя кровать превратилась в мавзолей для крохотной меня, прежней меня, более здравомыслящей меня. Сплю мало, и то на диване.

– Они вот это хотели со мной сотворить? – кричу я Куину, показываю на фото, украденное из тумбочки Беннингтонов. Камера стоит на углу кровати, дает почти полный обзор. Пери широко улыбается, даже десны видны.

Я сотню раз смотрела на это фото, видела очевидный восторг в глазах Пери, ужас на лице Калипсо Роджерс – девушки из Вайнека, имя которой подсказала Пейдж. И непроницаемое лицо Тома. Тела у всех изящные – груди Пери сочные, напоминают затвердевшее тесто для печенья, Том поджарый, на груди удалены волосы, – он нависает над девушкой, над их драгоценной жертвой. Пери едва ли не смеется, вырезая над лобком девушки вытянутый треугольник, похожий на клык; маникюрные ножницы сверкают белым в свете лампы. Голова Калипсо свесилась с края постели, зубы у нее стиснуты, рот изумленно открыт, а в глазах животный страх – кажется, он просачивается через фото, вот-вот схватит меня в когтистые лапы. Том приготовился, хочет в нее войти.

Мы поначалу думали, что фото делал четвертый участник, но в уголке виден край зеркала, там отражается штатив.

– Они вот это хотели со мной сотворить? Одилия с Томом? Я здесь Калипсо? – повторяю я.

Разумеется, Куин не знает ответа. Он может только найти объяснение происходящему, отыскать как можно больше информации, собрать в одну историю, которая нам поможет вытащить Тома из могилы и наказать всех, кто его покрывал.

После разговора с Пейдж мы подумывали сходить в полицию. Но Куин заподозрил: здесь что-то сильно нечисто – возможно, и полиция замешана. Он хочет добраться до сути сам.

Никогда не видела его таким собранным – он погружен в поиски, в свою работу. Он знает все о «Снапи», об их планах на первичное размещение акций, имя каждого основателя, каждого инвестора. Знает, какие носки носит мистер Беннингтон, в какое общежитие его определил Гарвард. Куин хочет показать черновик статьи начальнику. Мы оба помешались: он на статье, я – на своем безумном, одиноком занятии.

Мы не рассказывали Сэму о фото. Куин запретил обсуждать его с другими, даже Пейдж показывать не стоило. Не хочу ее больше видеть: коварство Пейдж напоминает, до чего легко обвести меня вокруг пальца. Стоило ей немного польстить мне, попросить моей помощи и совета, – и я поверила в чистоту ее намерений, приняла за чистую монету образ бедняжки, которая скучает по сестре.

Да, она использовала меня в своих целях, пока я использовала ее. Вроде бы смешно, только неприятно, что я попалась на уловку из собственного арсенала.

Впрочем, неважно. Мы откопали кое-что поинтереснее слезливой истории о нашей с Пейдж невероятной дружбе.

И потом, она не торопится мне писать. Слишком увлечена Джексоном и встречей с инвестором, все глубже погружается в мир, о котором так мечтала, использует мертвую сестру так же, как использовала меня.

Отличная идея для коллажа. Добавляю туда Одилию, мою близняшку, моего двойника; мы держимся за руки, кружимся в веселом смертельном хороводе посреди моря заголовков и других элементов, которые я добавляю понемногу на коллаж – обглоданных косточек, кусков пищевой пленки на наших крохотных головах, точно нас вновь и вновь душит Том, пресса, да и сами мы друг друга душим.

– Мерзость какая, – замечает Куин, когда я делаю последние штрихи.

– В этом и суть. – Я разглаживаю кусочек пленки на своей бумажной улыбке. Я ее подкрасила алым фломастером и наклеила вверх тормашками, превратила в зловещий оскал. Занимая руки, я отвлекаюсь от упорного вопроса: почему эти люди одержимы мной, что во мне такого?

Я лишь хочу вернуть былую невозмутимость, найти выход из безумия. Хочу превратить себя в мученицу, а потом заработать на мученичестве деньги, добиться власти. С каждым коллажем я приближаюсь к цели.

Думаю о матери, ее придирках, ее безграничной самовлюбленности. О ее высоких требованиях, жажде совершенства. В первые годы жизни передо мной стоял пример женщины, которая думает только о себе, безоговорочно считает себя пупом земли.

Иные дочери на моем месте взбунтовались бы. Назло матери превратились бы в невзрачную серость, загнали бы себя на задворки жизни. А я другая. Я хотела быть особенной, купаться во внимании – уж такой меня воспитали. Мать меня научила, что жить можно только так. А погляди теперь, куда это меня привело, мам. Погляди, куда привело.

Прокалываю в своей голове дыру-стигмат и смотрю, как топорщится бумажная плоть.

Глава