Отсроченный платёж - Макс Александрович Гаврилов

– Хм… – усмехнулся Шатов.

– Да, именно! – Рифат посмотрел на Марка и тоже улыбнулся. – В этом ведь вся суть жизненного цикла, если задуматься. Я что-то не так сказал?

– Эту надпись нам с партнёром оставил третий партнер. Сначала обобрал нас до нитки, исчез и оставил нам это послание.

– Просто так, без причины обобрал?

– История длинная. Если коротко – это месть моему напарнику за смерть отца. Но, как выясняется, в смерти его отца виноват сам отец, а мой напарник совсем и не виноват. Короче, всё глупо, запутанно и… непоправимо… Такой вот вышел отсроченный платёж.

Рифат вздрогнул.

– Как вы сказали?

– Отсроченный платеж я сказал, – Марк устало откинулся на спинку стула.

– Да, верно. А еще вы сказали «непоправимо». Но, уверяю вас, «непоправимо» – это не про деньги…

Лицо Рифата сделалось мрачным, он налил себе и Марку ещё по чашке, сделал глоток и как-то отстранённо начал:

– У меня когда-то был друг… В прошлой жизни…

Вечер историй продолжается, раздражённо подумал Шатов. Таблетка начинала действовать, боль в затылке понемногу утихала и горячий чай был по-особенному приятен после морозного воздуха улицы. От натопленной печи веяло уютным теплом и в целом, Марк ощущал приятное расположение к собеседнику, который, надо признать, совсем вывалился из рамок шатовского о нём представления. Абажур проливал свет на стол, руки и чашку Рифата Марк видел отчётливо, а вот голова и глаза уплывали в тень. Только стёкла очков тускло поблёскивали в полумраке.

– Умер? Или тоже исчез, как и наш "друг"? – съехидничал Шатов.

– Пожалуй и то, и другое… – сосед, казалось, не заметил иронии. – Андрей его звали. Мы вместе с ним в военном училище учились в Ленинграде, а по окончании в одну часть распределились. В восемьдесят пятом Афганистан… Я военным переводчиком, он – замполитом.

Рифат закурил, и Шатов в свете лампы увидел, как у соседа дрожит одна рука. Он задул догорающую спичку и бросил её в пепельницу.

– В тот вечер мы возвращались в расположение в составе четырех БМП. Всё было как обычно, мы сидели на броне, Андрей на замыкающем, я на головной машине. На выезде из ущелья попали в засаду, в левый борт моей машины попали из гранатомёта, взрывной волной меня откинуло на обочину и я ненадолго потерял сознание. Это, наверное, меня и спасло. – Рифат долго стряхивал пепел с сигареты, медленно покручивая её о край пепельницы. – Когда пришёл в себя, вокруг шёл бой. Три машины из четырёх горели, всё было покрыто телами убитых ребят. Андрей вёл огонь из-под целой бэхи, вокруг был просто ад. Потом мне рассказали, что пока я был в отключке, машине, которая шла третьей, прицельным огнём удалось сбить духов с правого склона, но потом и её подожгли. Экипаж весь сгорел. Я попытался вылезти из-за камней, помочь Андрею, но он прокричал мне, чтобы я уводил пацанов ложбиной. Это было самое трудное решение, которое я когда-либо принимал в жизни…

Марк сидел, подперев кулаком щёку, и пристально глядел на Рифата, который как-то суетливо вытер ладонью глаза, приподняв очки.

– Короче, бросил я его....

– Рифат, это война… Вы ведь спасли остальных? – тихо спросил Шатов.

– Четыре человека. Один сержант и трое совсем зелёных пацанов. Мы отдали Андрею почти весь боекомплект и под прикрытием насыпи ложбиной отошли. Когда я пытался ему возражать, он так и сказал: «Спасай пацанов, тут серьёзная войнушка, ещё чутка, и непоправимо получится». Весело так сказал: непоправимо…

– А вы как к своим дошли?

– Мы отошли около километра, минут двадцать слышали бой, взрывы, потом всё стихло, начало темнеть. Костёр разводить было нельзя, и мы ночевали среди камней. Знаете, Марк, уж не знаю, то ли ночь была такой холодной, то ли это совесть так меня грызла, да только так сильно, как в ту ночь, я никогда не мёрз… Утром в небе появились наши вертушки и нас подобрали. На месте боя мы нашли тела наших ребят и четыре развороченных бэхи. На месте, где мы оставили Андрея, осталась лишь куча обгоревших покрышек вперемешку с кусками металла, гильзами да обгоревший ствол от автомата. Даже хоронить было нечего…

– Да уж… – Шатов тупо смотрел на чайник, в котором листья чая, ставшие огромными от кипятка, медленно ложились на дно. – Грустная история.

– Это ещё не вся история, – медленно проговорил Рифат. – Андрея посмертно представили к награде, я с лёгкой контузией пролежал в госпитале две недели. Он снился мне каждую ночь, и это было кошмарное время, меня чуть было не комиссовали. После госпиталя я перешёл на штабную работу в Кабул. А потом пришёл восемьдесят восьмой, и война закончилась. Только не для меня. Нагорный Карабах, Абхазия, Таджикистан… Ранение, ещё одна контузия…

– Награды… – добавил Марк.

– Что? Ах, да… И награды… А потом Чечня, девяносто четвёртый. Этот идиотский по своему замыслу штурм Грозного… Эти детские просчёты генералов, так дорого обошедшиеся нашей армии. Я был ранен осколками мины в обе ноги, лежал в подъезде полуразрушенного дома, с пустым магазином и леденящим душу отчаянием. Услышал арабскую речь и приближающиеся шаги. Их было трое, они оттащили меня в подвал и по разговору я понял, что дела мои плохи. Я заговорил с ними на их языке, и они были ошеломлены. Я мусульманин, и когда под одеждой они обнаружили полумесяц на цепочке, совсем рассвирепели. – От воспоминаний пережитого правый глаз Рифата стал подергиваться, и шрам, проходивший до середины щеки, побагровел. – Сначала они меня просто били, потом начали резать ножом… В какой-то момент появился четвёртый, рыжебородый. Он присел передо мной и долго меня рассматривал. Потом вдруг выпрямился, и в подвале зазвучали выстрелы. Когда я открыл глаза, арабы были мертвы, а рыжебородый стал накладывать жгуты мне на ноги. «Что, Рифка? Всё воюешь?» – это был Андрей.

– Он выжил?! – вскинул брови Марк.

– Выжил. Был ранен, попал в плен, потом остался в Афганистане у талибов. И судьбы у нас оказались схожими. Он тоже был и в Карабахе, и в Абхазии, и в Таджикистане… Да только стороны у нас после Афгана были разными. Он тащил меня на себе на окраины города, находившиеся под контролем федеральных сил, а я терял сознание, опять приходил в себя и опять проваливался в бездну. Почти восемь часов. Я не знаю, как он смог… Мы вышли к нашему блокпосту ночью, он положил меня на землю, и молодой пацан-срочник истерично орал ему поднять руки. Я не знаю, почему Андрей