Отсроченный платёж - Макс Александрович Гаврилов

медлил, я как мог кричал ему, чтобы поднял… И пацану, чтобы не стрелял… – Рифат вздохнул. – Нервы у мальчишки не выдержали, весь магазин в Андрея разрядил… Не умел он сдаваться. Так и не сдался никому. Вот тогда я и вспомнил его слова там, на перевале…

– «Непоправимо»?

– Именно. Лёжа там, на холодной грозненской улице, я плакал, как ребёнок. Плакал, потому что случилось непоправимое. Поэтому и говорю вам, Марк, непоправимое – это не про деньги.

Шатов грустно улыбнулся. Хороший мужик этот Рифат, настоящий. С Рощиным, конечно, вышло неприятно, но это всего лишь деньги. А непоправимо… Непоправимо будет уже совсем скоро…

– Знаете, Рифат, вы, наверное, правы! Мы упускаем главное, слишком много беспокоясь о деньгах.

Завибрировал смартфон. Марк смахнул пальцем зелёную трубку.

– Да, милая.

– Ну ты где? Замёрз уже наверное?

– Сейчас приду, к соседу в гости заглянул! – подмигнул он Рифату.

– Давай скорее!

Шатов убрал трубку в карман.

– Супруга? – кивнул на трубку сосед.

– Да, она, мне, пожалуй, пора.

– Разумеется. Вы очень красивая пара, берегите её!

Марк сжал зубы и встал из-за стола. Взгляд упал на стену, всю сплошь покрытую фотографиями в рамках. Старые выцветшие снимки далеко не мирной Рифатовой жизни…

– Что же было потом, после Грозного?

– Потом был госпиталь и увольнение в запас, – глухо проговорил Рифат. – Я дал себе слово больше не брать в руки оружие и с тех пор живу на военную пенсию и переводами. Правда, не так часто заказывают, как хотелось бы, – он усмехнулся. – Не ищите, на этих снимках Андрея нет, – он встал. – У меня нет его фото.

– Что ж, спасибо за чай и за беседу, Рифат, мне было приятно с вами поговорить!

– На здоровье, Марк! Вы почаще заходите, я буду рад!

Дверь за Шатовым закрылась и Рифат подошёл к окну. За стеклом валил крупный снег, тихо покрывая жухлую траву. Опять вспомнился Грозный, холодный город под свинцовым небом, с которого такими же хлопьями падал снег, покрывая грязные кровавые лохмотья на его ногах и заплаканное серое лицо.

ГЛАВА 23

Огромное здание Бангкокского аэропорта Суварнабхуми с высоты птичьего полёта походило на огромный самолёт. Немыслимое количество терминалов составляло его фюзеляж и четыре размашистых крыла, густо опоясанных взлётными полосами. Всюду сновала техника обеспечения полётов, неуклюжими с виду трапами было усеяно всё вокруг. Рощин стоял у огромного панорамного окна терминала «14с» и наблюдал, как вереницы пассажиров наполняют огромный лайнер. Рейс, которым прилетел сам Павел, прибыл в Бангкок час назад, а поскольку багажа у него совсем не было, уже почти полчаса он с интересом исследовал аэропорт. Юля должна была приземлиться только через час, и Рощин заметно нервничал. Он занял место в углу зала ожидания и заказал травяной чай. Последние четыре дня выдались очень нервными, но вчера, закончив наконец все дела в Цюрихе, он вылетел в Бангкок.

Тайланд давно нравился Рощину, тёплый и влажный климат, круглогодичное лето и море с бескрайними пляжами, островами и ласковым солнцем. Теперь, когда Юля будет рядом, можно считать себя обитателем рая на такой грешной и неприветливой земле. Он вспомнил, как они познакомились. После окончания института он работал в одной голландской фирме, они тогда проектировали два путепровода, и в соседнем офисе работала Юля. Их было всего двое русских в фирме, и они часто обедали вместе в ресторанчике напротив. Она была замужем, их обеденный невинный роман длился около полугода, но его невинность не помешала зажечься в груди Рощина настоящему и глубокому чувству. Как потом выяснилось, весьма и весьма взаимному. Он улыбнулся. Сколько лет прошло! Сколько времени они потеряли! Через полгода он заключил контракт в Эмиратах и вынужден был уехать, надеясь, что понемногу забудет свою замужнюю любовь. Не получилось. С тех пор в его жизни было немало женщин, с кем-то из них он встречался один раз, с кем-то несколько недель или даже месяцев, но душа его осталась в том маленьком амстердамском ресторанчике, с окошком, выходящим на канал, кустом цветущей гортензии и Юлей, весело болтающей с ним о пустяках. Рощин давно смирился с тем, что эта женщина никогда не будет его, но два года назад они случайно встретились в Ротердаме. Он уже работал на Знаменского и вёл масштабный проект в Лондоне. Это было невероятно, но они оказались приглашены на один и тот же фуршет! Юля оказалась уже давно разведена, Рощин до сих помнил светлые локоны, падавшие ей на плечи, бордовое платье с огромным вырезом на спине и завораживающей красоты голубые глаза. Они сбежали с фуршета почти сразу, до глубокой ночи гуляли вдоль каналов и говорили, говорили, говорили… Потом пошёл дождь, и они, смеясь, неслись в отель. Павел помнил вкус её губ, запах волос, прекрасное тело, изогнутое безупречными виолончельными контурами в его постели, полумрак, полусон, полуявь…

От воспоминаний тело налилось истомой, а руки покрылись гусиной кожей. Рощин сделал несколько глотков чая и посмотрел на табло. Тридцать четыре минуты. Он вдруг почувствовал усталость. За последние четыре дня какой это аэропорт? Франкфурт, Лондон, Париж, Брюссель, Цюрих. Выходило, что шестой. Дай бог, что последний! Огромную сумму полученных от VALL денег пришлось разделить, отправив на заранее открытые счета в восемнадцати разных банках по всей Европе. Три дня ушло на то, чтобы, снимая наличные со счёта одного банка, оформленного на имя Павла Рощина, положить их тут же в другой банк на счёт Михаила Васильева. Выйдя в Цюрихе из последнего отделения, где был открыт счёт на его настоящее имя, Рощин, отойдя за угол, немедленно сжёг свой паспорт. Отныне он Михаил. Деньги спокойно лежат в Швейцарии на семи счетах господина Васильева, конечно, пришлось заплатить приличные комиссии, но как говорится, бережёного Бог бережёт. Рощин спокойно допил чай. Двадцать девять минут.

Целый год Павел был счастлив с ней. Он снимал квартиру на Харпер роуд, они засыпали и просыпались вместе и Рощина совершенно не тяготил отвратительный британский климат и такая же отвратительная британская кухня. Они облюбовали несколько ресторанчиков – балканский, китайский и русский. Юля носила тогда смешные вязанные шапки и варежки, а Рощин испытывал невероятный творческий подъём. А ещё они путешествовали. Павел любил море, а она боялась воды. Он учил её плавать, а она учила его быть счастливым. Она, собственно, и была его счастьем, он знал это всегда. Именно поэтому их ссора тогда, сентябрьским вечером, спустя почти год безоблачной сказки оказалась для Рощина катастрофой. Он потерял её второй раз и ему тогда казалось, что мир вывалился у него из-под ног,