Катамаран - Александр Игоревич Ольшанский

– Знаете, о чём я думаю? – нарушил тишину Паоло. – О том, что нам, наверное, больше никогда не будет так хорошо, как в эту минуту. Даже если мы станем богатыми, знаменитыми, счастливыми. Потому что эта минута… она уникальна. Она – наше прощание с нашей юностью. С нашей безумной, прекрасной одиссеей.

Ему никто не ответил. Не потому, что не согласились, а потому, что все это понимали и боялись произнести вслух.

Один за другим они засыпали, под мерный плеск волн и далёкие гудки чужих кораблей. Спали беспробудно, как спят только после долгого пути, зная, что завтра тебя ждёт не шторм и не погоня, а просто… другая жизнь.

Александр лежал с открытыми глазами и слушал их дыхание – ровное, спокойное, доверчивое. Он смотрел на тёмный силуэт кабины-батискафа, которая спасла его команде жизни, на звёзды, под которыми они плыли. На огни Каракаса, которые манили их к земным тревогам. И он понимал, что Паоло был прав. Эта ночь была точкой невозврата. Всё, что было до неё, – детство. Всё, что будет после, – взрослая жизнь.

Он перевернулся на бок и увидел, что Таня тоже не спит. Она смотрела на него в лунном свете, и в её глазах стояли слёзы.

– Что? – тихо спросил он.

– Я просто хочу запомнить всё, – прошептала она. – Каждую трещинку на палубе. Каждый звук. Запах. Я боюсь, что проснусь, и всего этого не будет.

Он протянул руку и взял её ладонь в свою.

– Это теперь всегда будет с нами, – сказал он. – Как шрам. Как след от ожога. Мы будем носить это всю жизнь.

Они заснули, держась за руки, пока ночь медленно отступала, уступая место серому, безрадостному рассвету. Последняя ночь на «Кон-Тики» подходила к концу. Впереди был день, полный тревог и надежд. Позади – общая тайна, общая боль и общая, выстраданная радость. И эта ночь, тихая и звёздная, навсегда останется в них.

ГЛАВА 39. СВЕТ И ТЕНИ

Шторы в номере люкс отеля «Европа» в Каракасе были плотно задёрнуты, отсекая ослепительное карибское солнце и праздную суету набережной. В просторном помещении, пахнущем дорогой кожей и свежесрезанными орхидеями, царил прохладный полумрак, нарушаемый лишь мерцанием большого плазменного экрана. Новостной канал показывал сюжет о международной полицейской операции. Диктор с невозмутимым лицом сообщал о задержании в порту Каракаса катамарана с партией наркотиков и похищенными культурными ценностями. Упоминались имена, мелькали знакомые лица… но имени Масуда Али Абдаллы Хасана не прозвучало.

Он стоял спиной к экрану, медленно помешивая ложечкой тёмный, почти чёрный кофе в крошечной фарфоровой чашке. Его пальцы – длинные, с безупречно обработанными ногтями – не дрожали. Всё в нём, от идеально сидящего на нём шёлкового халата до спокойного ритма дыхания, излучало полный контроль. Контроль, который стоил ему двадцати лет кропотливого, опасного строительства. Сначала мелкие аферы в Александрии, потом контрабанда, оружие, наркотики, краденые древности… Он возвёл свою империю, свой теневой Каир, кирпичик за кирпичиком, как древние фараоны строили пирамиды. Но в отличие от них, он не хотел славы для потомков. Ему нужна была власть здесь и сейчас. И неприкосновенность.

Его холодный, аналитический ум уже обработал информацию. Провал? Да. Но контролируемый. Катамаран был разменной пешкой, пусть и ценной. Главное – его имя не фигурировало в протоколах. Гаяр и Жамал, ликвидировавшие Финехаса на Ибице, были всего лишь призраками, не оставившими следов. А его личный самолет уже ожидал его в аэропорту, готовый к вылету в страну, не имеющую договора об экстрадиции с Венесуэлой.

Мысленно он поблагодарил свою собственную паранойю, заставившую его инсценировать похищение артефактов и подставить под удар собственных подчинённых. Теперь все нитки вели в тупик.

Он подошёл к столу, где рядом с ноутбуком лежал развёрнутый электронный пропуск на предстоящий благотворительный гала-ужин в Женеве. Его имя было выведено изящным золотым шрифтом. Это был его путь. Путь, который он выбрал для себя давно. Сила, понял он ещё мальчишкой, наблюдая, как его отец, мелкий воришка, униженно извиняется перед местным авторитетом, заключается не в страхе, который ты внушаешь бандитам. Истинная сила – в страхе, который ты внушаешь политикам, прикрываясь безупречной репутацией.

Воздух в гостиничном пентхаусе был стерилен и лишён запахов, если не считать едва уловимого аромата дорогой кожаной мебели и старого, выдержанного коньяка. Он присел за массивный стол из тёмного дерева, его пальцы медленно перебирали чётки из чёрного нефрита. Его лицо, с аккуратно подстриженной бородкой и умными, холодными глазами цвета тёмного оникса, было абсолютно непроницаемо.

На столе лежала развёрнутая газета. Заголовок кричал о дерзком ограблении музея в Каире, о похищении бесценных артефактов, среди которых особо выделялся серебряный браслет «Девять глаз Ибиса».

«Любовь», – с ледяным внутренним смехом подумал Масуд. Какое смешное, бесполезное чувство. Он не любил Самиру. Он даже не желал её в привычном для мужчины смысле. Она была для него билетом. Золотым ключиком, который должен был открыть дверь в мир, где ему были бы рады не только в теневых клубах и на подпольных встречах, но и в салонах политической элиты, на благотворительных гала-ужинах, в кабинетах министров.

Его мысли вновь перенеслись на двадцать лет назад, в пыльные, пропитанные нищетой и отчаянием переулки Александрии. Он, мальчишка с острым умом и пустым желудком, наблюдал, как его отец, мелкий воришка, был жестоко избит конкурентами за неуплату «дани». Он запомнил не боль отца, а его унижение. И тогда он поклялся, что никогда не будет так слаб. Сила, понял он тогда, не в мускулах, а в влиянии. А для этого нужна легитимность. Безупречная, сияющая репутация.

Он построил свою империю с нуля. Начал с контрабанды сигарет, затем перешёл на оружие, наркотики, краденые древности. Его сеть опутала весь Ближний Восток, его люди были везде – в портах, в аэропортах, в полицейских участках. Но он всегда оставался в тени. Призраком. Тенью. А тени, как он знал, легко развеиваются первым же лучом света прожектора правосудия. Ему нужен был щит. И этот щит предлагал себя в лице семьи Эль-Масри.

Старый Эль-Масри был столпом египетского общества. Его благотворительный фонд спонсировал больницы, школы, реставрацию памятников. Его приглашали в президентский дворец. Его имя было синонимом чести и благородства. Женитьба на его дочери, этой взбалмошной дурочке, стала бы для Масуда окончательной легитимацией. Кто посмеет