Зарубежный детектив 2026-21 - Кейт Родс

Рид встает, беззвучно отходит и внезапно замирает.

К ящику приближается Роуз Теллер. Она вытаскивает худенькую темноволосую девочку — Мию. Укладывает ее на замызганный пол. Припадает ухом к груди.

Ч-черт.

Девочку она поворачивает так, чтобы облегчить ей доступ воздуха. Затем приподнимает ее голову, защемляет нос, припадает губами к ее рту и с настойчивой нежностью нагнетает в легкие воздух.

Грудь Мии чуть заметно приподнимается.

Лютер смотрит на Мэдсена. Стоит тишина, нарушаемая лишь мольбами Мэдсена и глухими отзвуками эха внизу.

Все время, пока Теллер делает девочке искусственное дыхание и массаж сердца, Рид не выпускает мобильника. В нем слышны какие-то отчаянные вопли.

Опустив сотовый, Рид смотрит на Теллер. Смотрит до тех пор, пока Мия Далтон не делает глубокого, навзрыд, вдоха и не садится — растерянно моргая, с немым ужасом в глазах.

Теллер, беззастенчиво плача, обнимает ее.

— Девчушечка ты моя, лапочка, — блаженно приговаривает она сквозь слезы, — хорошая моя, дорогая.

У Рида непонятно отчего слабеют ноги, и он прислоняется к стене. Рука с трубкой поднимается к уху.

— Все, — выдыхает он, — она с нами.

— Молодцы, — отзывается Лютер.

В трубке по-прежнему слышны все те же вопли:

— Ну пожалуйста, ну прошу! Я же падаю! Я сейчас грохнусь!

Рид секунду раздумывает. Затем нажимает кнопку отбоя и прячет телефон в карман. Посторонившись, он пропускает мимо себя деловито спешащих врачей. Теллер прижимает Мию к себе; легонько похлопывая ее по спине ладонью, покачивает, называет разными ласковыми именами.

Врачи трижды вынуждены повторить просьбу, чтобы Роуз выпустила из рук Мию.

Лютер строго смотрит на висящего Генри.

— Ну пожалуйста, — взывает тот. — Ты же видишь, я больше не могу.

Лютер что-то взвешивает в уме, затем говорит:

— Расскажи мне об остальных, Генри.

— Прошу! — выкрикивает тот.

— Сколько их было еще?

— Больше никого!

— Сколько. Было. Еще. Ну?! С Эдрианом теперь все ясно, его мы не считаем. Но была Габриела, совсем еще девчонка. Затем крошка Эмма — я сам выкапывал ее из земли. Но тогда я пришел слишком поздно. Ну так СКОЛЬКО БЫЛО ЕЩЕ?

В ответ молчок.

Более того, необузданный страх у Мэдсена куда-то улетучивается, сменяясь приливом самообладания, даже куража. Генри дерзко, с вызовом, смотрит на Лютера, превозмогая муку.

Лютер вскипает медленной, тяжелой яростью. Она ползучей тенью прорастает от ног и словно расправляет по груди и плечам свои трепетные огненные крылья.

Он приподнимает ногу. Встречается с Мэдсеном глазами. А затем, не торопясь, расчетливо опускает ему на пальцы каблук. Генри истошно ревет.

Лютер давит. Обстоятельно, налегая всем своим весом. Потом отступает на шаг.

Рука у Мэдсена соскальзывает. Секунду он с безумным шебуршением пытается найти себе опору — и срывается вниз, в густую черноту.

Его падения Лютер не видит — просто слышит влажно чавкнувший хрусткий удар, от которого в громадном помещении еще долго стоит сдержанный гул.

Силы как-то разом покидают его. Лютер, пошатываясь, отходит на помост и усаживается, свесив с его края ноги.

Смотрит вниз. Тела Мэдсена отсюда не видно. Но Лютер все равно туда глядит. И погружается в размышления. Когда его застает полиция, он все еще пребывает в них.

Мартен Кумберленд

Кошмар для полиции

Глава 1. Почему мужчины исчезают?

Когда он вошел в кабинет начальника полиции, Сатурнин Дакс почувствовал, что обычно ледяная атмосфера уступила место приветливости и даже сердечности.

— Входите, комиссар, — сказал шеф, — входите и садитесь. Я хочу вас представить господину Форестье. Месье Абель Форестье, это комиссар Дакс, один из лучших людей, которых воспитала набережная Орфевр.

Сатурнин поклонился и, увидев протянутую руку, пожал ее.

— Я уже слышал о комиссаре Даксе, — вежливо проговорил Форестье. — Рад, господин комиссар, знакомству с вами.

Сатурнин что-то проворчал и разместил свою дородную фигуру на сидении возле стола шефа. Совершенно необычная приветливость исходила от этого важного чиновника. Он предложил гостю сигару. Правда, ошибся ящиком и достал одну из своих лучших гаван, но вовремя заметил оплошность и исправил ее.

Комиссар закурил сигару, спокойно глядя на посетителя. В шестьдесят лет Абель Форестье остался мощным и жестким. Его редкие седые волосы и черные густые брови составляли странный контраст. Он был одет в черный пиджак и полосатые брюки, такие же классические, как и его выступающий белый жилет с целой батареей ручек. Одежда обошлась ему дорого, так же как и его зубы. Отвратительные руки. Чисто выбритый подбородок указывал, как говорится в описании внешности человека, на «энергичного мужчину». Улыбка, растягивавшая его губы, не отражалась в его холодных глазах. Таких острых ушей, как у Форестье, Сатурнин никогда не видел. Он отметил все это автоматически, как механик — марки проезжающих машин.

Шеф взял в руки нож для разрезания бумаг. В это время он напоминал собой учителя, стоящего перед грифельной доской.

— Господин Форестье обратился к нам с просьбой разрешить одну из небольших проблем, которые такой мастер, как вы, решит очень быстро. Речь идет об исчезновении одного мужчины, человека немолодого, больного или считавшегося таковым. Короче, мой дорогой комиссар, это одно из дел, которые нам хорошо известны. Нам нужно ответить на хорошо знакомый нам вопрос: исчез ли Эжен Видмер по собственному желанию или его заставили исчезнуть? Совсем простое дело. В сущности, это пустяк для офицера полиции первого класса, такого, как вы. Видмер возглавлял весьма значительное предприятие, его помощник умер. Потом существует жена… и молодой пасынок… и видите ли, я хорошо знаком с этими людьми, и с мужем, и с женой. Мы принадлежим к одному кругу.

Сатурнин снова что-то проворчал и посмотрел на Форестье, который, вынув изо рта сигару, говорил сухим тоном человека, знающего цену словам.

— Эжен Видмер, «Труш и Видмер — книгопечатание». Типография Сирано. Некогда большое дело. Труш умер несколько лет назад, и Видмер стал единственным владельцем. Я его директор. Последние два года Видмер не переставал жаловаться на здоровье и высказывать желание удалиться от дел. В конторе никто не принимал его серьезно. Видите ли, Видмер из числа тех больных, которые все время жалуются на здоровье, а умирают в девяносто пять лет, раздавленные автобусом.

— Воображаемая болезнь, — сказал шеф.

— А какая у него воображаемая болезнь? — спросил Сатурнин у Форестье.

— Он жалуется на бессонницу. У него безусловно катар дыхательных путей, как у большинства людей. Я слышал, как он беспокоился о своем давлении… или гипертонии. Мне кажется, я верно употребил этот термин.

— А пока, — проговорил шеф, энергично