Особая война - Сергей Иванович Зверев

я тебе как командир Красной Армии скажу. Задание простым не будет, может, даже и невозможным в какой-то момент покажется. Да только сдаваться нам нельзя. Нам командование доверило эту операцию. Такое доверие мы заслужили, и терять его никак нельзя. Очень много у нас в тылу у врага возможностей наносить ему урон, поражение ему наносить. Большая помощь нашей армии от этого. Это давно известно, еще со времен войны с Наполеоном.

Глубокой ночью Канунников и Максимов двинулись к мосту. Белые маскировочные костюмы, доставленные вместе с грузом самолетом, очень помогали. Партизаны ползли друг за другом, волоча обернутые в белую ткань вещмешки. На мосту один за другим менялись патрули. То и дело луч прожектора скользил по мосту, по реке, по крутому склону одного берега, по камышам низкой поймы другого. Иногда в небо взмывала осветительная ракета. Один раз за ночь проходила ручная дрезина с автоматчиками, которые осматривали полотно, конструкции моста. Делали они это не останавливаясь. Да и не спрячешься на мосту, если и захочешь. Все на виду, все переплетения стальных конструкций. Мешок или ящик поставить негде так, чтобы его видно не было часовым или патрульным с дрезины.

— Ну, вот здесь. — Максимов лег на бок в низинке, снял рукавицу и вытер ладонью лицо. — Давай, лейтенант, обустраивайся. А я пополз обратно. Сменю завтра ночью. Удачи!

Старшина исчез, и только тихий скрип снега еще некоторое время был слышен в ночи. Несколько минут Сашка осматривался, прислушивался, а потом достал из вещмешка малую пехотную лопатку и начал выгребать снег из-под себя, наваливая бруствер и следя, чтобы на него не попал снег с землей. Белизна снега на склоне должна быть одинаковая. Удачно росший куст скрывал наблюдателя от немцев, но не мешал смотреть на мост в бинокль. Приготовив бинокль, ученическую тетрадь, найденную в доме лесника, и карандаш, Канунников приступил к наблюдению. Он засекал время смены патрулей, интервалы, с которыми патрульные проходили свой участок, частоту взлета осветительных ракет и возможные причины их пуска. Немцы могли их пускать и просто так, по приказу начальства, а может, что-то им и мерещилось на мосту или под ним. Это было важно понять. Как и частоту освещения моста и берегов прожектором. Спать нельзя. И холод придется терпеть. Хоть и одет был Канунников в ватные штаны и телогрейку, хоть на ногах у него и были надеты валенки с двойными зимними фланелевыми портянками, хоть и проложены в портянках и под бельем на теле, по совету Максимова, газеты, все равно через несколько часов холод начнет забираться под одежду.

…Романчук не спал половину ночи, глядя в потолок и размышляя о том, как лучше выполнить приказ командования. Он командир и лично отвечает за выполнение приказа. Но кому нужен не выспавшийся, постоянно клюющий носом командир. На войне есть правило: есть надо не тогда, когда проголодался, а когда есть возможность. И спать нужно не тогда, когда хочется, а когда есть возможность. Часто приходится делать это и впрок. Вот Максимов сменил Канунникова у моста в снегу. Ему спать нельзя, а тебе следует обязательно! И пограничник заставил себя отключить все мысли и заснуть. Романчук редко видел сны, особенно в последние месяцы, когда спать приходилось нечасто, урывками. И тогда он просто проваливался в сон без всяких видений. И сейчас, лежа на сколоченной из нестроганых досок самодельной лежанке в доме лесника, он спал беспокойно. Его лицо, обветренное и осунувшееся за месяцы партизанской жизни, подергивалось от внутреннего напряжения. Рука с застарелым шрамом на костяшках пальцев то сжималась, то разжималась.

Пограничнику снилось лето. Не просто лето, а самый полдень самого длинного дня в году. Он стоял на территории заставы. Не на рубеже, прошитом колючкой и опаленном войной, а на той земле — прежней, идеальной, что существовала только в памяти. Солнце палило немилосердно, нагревая до блеска лафет пушки и золотя погоны. Воздух звенел от зноя и стрекота кузнечиков. Пахло полынью, смолой и горячим асфальтом дороги, что уходила за кордон.

Он был не один. Рядом, прислонившись к столбу, курил молоденький лейтенант, его заместитель, и чему-то смеялся, щурясь на солнце. У караульного помещения дневальный, скинув гимнастерку, поливал из брезентового ведра огурцы на грядке. От реки доносился смех и всплески — это купались его ребята, его мальчишки, голосов которых он уже не услышит никогда. Никто…

Вдруг лейтенант перестал смеяться. Кузнечики разом умолкли, будто по команде. Дневальный замер с ведром в руке, и вода из него лилась на землю бесконечной серебряной струей, не растекаясь, а уходя в сухую землю без следа. Смех с реки сменился нарастающим неясным гулом. Романчук обернулся. На дороге, той самой, что вела за кордон, поднималась пыль. Но не белая, летняя, а какая-то густая, черная. И сквозь гул уже можно было различить лязг гусениц и гортанные крики. И его сердце, сердце солдата, сжалось в ледяной комок, а тело отказывалось двигаться. Он пытался крикнуть «в ружье!», но горло будто было сжато тисками. Он пытался выхватить из кобуры табельный пистолет, но рука не слушалась.

И тогда он увидел их лица. Солдат у пушки, дневального, лейтенанта — они смотрели на него не с испугом, а вопросительно. С тихим бесконечным упреком: «Что же ты? Ты же командир. Ты же должен был нас защитить».

Черная пыль на дороге сгущалась, превращаясь в танки с крестами. А с другой стороны, из-за спины, из Спокойной страны, накатил волной холод. Капитан оглянулся и увидел, что позади нет ни домов, ни дымков из труб, ни полей. Позади была бескрайняя, безжизненная снежная равнина, и по ней метелил колючий, пронизывающий ветер. Он остался один. На рубеже, которого уже не было. Перед лицом надвигающейся стали. Чувствуя вину. Романчук закричал. Беззвучно, из последних сил, напрягая каждую мышцу…

И проснулся.

Он сел на лежанке, задев головой висевший на гвозде автомат. В груди кололо, сердце билось о ребра, как птица о сеть. В ноздри ударил знакомый запах — прелой хвои, дыма от печки, махорки и влажной кожи сапог и подсыхающих у печки валенок. Сквозь пыльное стекло окна пробивался сизый свет зимнего утра.

Из темноты появилась Лиза. Она подошла, села рядом, провела рукой по волосам мужа и тихо спросила:

— Что с тобой, Петя? Что случилось?

Романчук провел ладонью по лицу, смахивая не снег и не пыль, а липкий холодный пот. Он сделал глубокий вдох, выдох. Прислушался. Из-за окна доносился мерный скрип шагов часового по снегу. Сейчас там ходил с автоматом Сорока.