Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

коридор. Лица в стенах. Незнакомая тётя, которая пахнет дымом. Он знал, что если нарисовать такое, то мадам Дюбуа точно положит ему руку на плечо, а после уроков будет тихо разговаривать с мамой у дверей. Вероятно, мамин ящик несказанных слов станет ещё полнее. Поэтому Адам нарисовал динозавра. Диплодока. Взрослым всегда нравится, когда рисуешь динозавров. Они думают, что это и есть то, что у тебя внутри.

После уроков мама разрешила пятнадцать минут поиграть на площадке, которая находилась между школой и булочной. Эта площадка была с горкой, качелями и большим деревянным кораблём, у которого не хватало половины штурвала. Мама села на скамейку к другим мамам и достала телефон. Но Адам знал, что она не в телефоне. Мама смотрела на него поверх своего электронного устройства каждые десять секунд. Он специально проверил, замеряя время на своих новых ручных часах, которые родители подарили на седьмой день рождения.

Вбежав на площадку, Адам быстро залез на корабль. Это было его самым любимым местом. Если встать на нос, то площадка «становилась» морем, скамейки — крутыми берегами, а сам ты — смелым капитаном. Никто кроме тебя не знает, куда ты направляешь свой штурвал.

— Хороший корабль, — сказал кто-то. — Только от штурвала осталась половина. Как же ты рулишь?

Адам обернулся. У борта стоял обыкновенный человек. Он выглядел одновременно не старым и не молодым. Был одет в куртку, как у половины пап. Его лицо излучало доброту и немного усталость, как у всех взрослых к вечеру. Адам его не знал, но человек стоял спокойно, руки в карманах, и смотрел не так, как это обычно делают чужие взрослые. Он смотрел так, как будто видел в Адаме настоящего капитана.

— И половины штурвала достаточно, — ответил Адам, — если знаешь, куда плыть.

Человек засмеялся по-настоящему, с морщинками у глаз.

— Верно, — сказал он. — Мало кто это понимает, капитан.

* * *

Блины пахли на всю квартиру, но вечер всё равно был неправильный. Адам видел все эти признаки. Во-первых, мама два раза проверила, заперта ли дверь, хотя она сама её закрыла на две щеколды при входе. Штору в гостиной задёрнула до конца, а она никогда не задёргивала до конца, потому что «дом должен дышать». Хотя, нет, она говорила как-то по-другому, «город должен быть виден», просто у Адама от блинов и мыслей всё немного путалось. И снова телефон… Она теперь держала в руке даже тогда, когда наливала чай, а так делать нельзя, она сама ему об этом говорила много раз.

— … нет, всё в порядке, — говорила мама тем голосом, каким говорят «всё в порядке», когда не всё в порядке. — Обычный день. Блины вот… Нет. Ничего не случилось. Ты долетел? Как Лоренцо?.. Антон, я же сказала — ничего.

Пауза. Долгая.

— Просто возвращайся поскорее, — сказала мама совсем тихо. — Оба дня мне не нравятся. И вчера, и сегодня.

Адам отошёл от двери раньше, чем она открылась, и сел над блином с самым обыкновенным лицом. Он думал про то, что мама тоже соврала чуть-чуть, на самое главное, и что, наверное, все люди так делают, когда боятся. Они прячут самое большое слово в ящик, а остальными словами говорят. У них с мамой был теперь одинаковый ящик. От этого было и тепло, и нехорошо сразу.

Перед сном он подошёл к окну. Улица внизу была жёлтая от фонарей. Шли прохожие. Он насчитал восьмерых. Ни у кого не было такой куртки, а если бы и была, Адам знал, что того человека он всё равно не увидит. Такие люди видны, только когда сами захотят. Как тётя из сна. Она же не всегда была в стене. Иногда стена была просто стеной.

«Таких, как ты, очень мало. Может быть, ты вообще один».

Он не сказал маме главного, и это главное теперь лежало в его собственном ящике, на самом дне, и тихонько там светилось. Не сказал ни слова про «особенный». Ни сказал и другого — того, что тот человек сказал в самом конце, перед самым маминым криком:

«И скоро…»

Что наступит скоро?

Адам залез под одеяло, послушал, как мама на кухне моет сковородку и как гудит вода в трубах. Глаза закрылись сами. Коридор в эту ночь пришёл сразу, без ожидания, как будто «стоял» за дверью сна и ждал, когда впустят. Всё было, как всегда. Длинно, без конца, и лица в стенах. Много-много, и они все смотрели на него. Адам уже почти не боялся. Он пошёл, как ходил все ночи, мимо лиц, к тёте в солдатской одежде. Он теперь уже знал, что она стоит после старика с бородой и двух одинаковых сестёр. Она была на месте. Она смотрела на него, и в её глазах, как всегда, было это. Как будто она хочет позвать, но не помнит имя.

Только сегодня коридор был другой. Адам понял не сразу, а когда понял, то остановился. Далеко впереди, там, где раньше коридор просто уходил в никуда, теперь была дверь. Обыкновенная дверь, деревянная, со стеклянной ручкой, точно такая, как в бабушкиной старой квартире в Варшаве. Она стояла в конце бесконечного коридора, и от неё шёл тонкой полоской по полу свет, как от ночника.

Адам сделал к ней шаг. И тогда тётя в солдатской одежде, которая ни разу за все ночи не пошевелилась, медленно, с трудом, как двигаются под водой, подняла руку ладонью к нему. Её губы шевельнулись. Звука не было. В этом коридоре никогда не было звука, но Адам умел читать по губам. Они с Тео тренировались на уроках. Она сказала всего два слова.

«Не открывай».

Глава 3

Документ, которого нет

Рим встретил Антона жарой и колокольным звоном. Где-то отпевали, где-то венчали, этот город никогда не делал пауз между тем и другим. От аэропорта он ехал молча, глядя в окно такси на знакомые улицы. Он бывал здесь десятки раз. Сначала, как историк на конференциях, где спорили о датировках и радовались найденной метрике, как дети, а потом, как человек, которого орден называл «консультантом», не зная, как назвать точнее. Слова «свой» и «чужой» к нему одинаково не подходили.

Палаццо на виа Джулия не изменился. Его встретили уже знакомые облупленная охра, ставни и латунная табличка несуществующей юридической конторы, отполированная до блеска. Единственная ухоженная вещь на всём фасаде. Ложь всегда следит за собой лучше правды. Дверь открыл молодой человек с военной выправкой, под цивильным пиджаком которого скрывалась кобура.