Аромат апельсинов - Кэти Джордж

на корточки и беру ее за руку – холодную, как у тетушки Мод. Женщина открывает глаза. Ее губы скривлены в гримасе, словно она хочет закричать, но не может. Я наклоняюсь к ней.

– Держись, милая, – говорю я. – Сейчас кто-нибудь поможет.

Я поднимаю голову, смотрю на толпу и спрашиваю, послал ли кто-нибудь за помощью, и мужчина, стоящий над нами, засунув руки в карманы, отвечает, что да, сейчас кто-нибудь придет.

До меня долетают обрывки разговоров из толпы: что повозка ехала очень быстро, что у женщины не было никакой возможности освободить дорогу и как ужасно, что возчик даже не остановился. Ладонь нищенки по-прежнему дрожит в моей ладони, и я невольно смотрю вниз, на искалеченную ногу, на смешанную с кровью грязь.

– Держись, милая. Сейчас кто-нибудь придет, – снова шепчу я.

Но толпа начинает понемногу расходиться, а ладонь в моей руке замирает. Голова нищенки падает набок, и я понимаю, что женщина мертва.

И никто так и не приходит, никому до нее нет дела. Я протягиваю руку и осторожно закрываю ей глаза.

* * *

Когда я возвращаюсь к Биллу (а на это у меня уходит целая вечность, потому что ноги дрожат так, что я едва могу стоять), он лежит на спине, тяжело дыша ртом, и сначала мне кажется, что ему все еще плохо. Потом я замечаю на столе наполовину пустую бутылку.

Я не тревожу его. Ложусь на диван, укрываюсь пальто, сброшенным Биллом, и пытаюсь уснуть.

И стараюсь думать о том, что принесет утро. Знает ли Билл, как долго меня не было? Если знает, будет ли он зол, когда проснется? А что с Оливером? Я не имею о нем никаких вестей, поэтому полагаю, что он жив и по-прежнему находится за городом. Потом мои мысли возвращаются к нищенке, и у меня из головы не идет вид крови, зияющей раны, бледной, измазанной грязью руки… В конце концов, храни меня Господь, я сажусь и тяну руку к бутылке. Сделав несколько глотков, снова ложусь, и все вокруг погружается в черноту.

Глава 34

Биллу все так же нездоровится. Он продолжает молча лежать, и я уже не могу понять: ему плохо или он просто задумался. Я продолжаю за ним ухаживать, поэтому уже несколько дней никуда не выходила.

У нас почти нет еды. Работы нет, а значит, нет и монет. Деньги, полученные от мистера Руфуса, я надежно припрятала и не притрагиваюсь к ним. Предчувствия говорят, что мне они понадобятся.

Билл лежит на кровати, укутанный в свое грязное белое пальто. Вид у него тот еще, уж поверьте. Он небрит, лицо изможденное и бледное. Чуть лучше нас выглядит разве что Бычок, лежащий на полу, навострив уши, и порыкивающий время от времени, когда его внимание привлекает какой-нибудь звук. Он тоже голоден, но знает свое место и не жалуется.

Сейчас я тихонько занимаюсь своими делами – латаю старый жилет Билла при тусклом свете из окна. Мне и самой нездоровится, но я стараюсь не падать духом.

– Который час? – спрашивает Билл, вдруг садясь в кровати.

– Недавно пробило семь, – отвечаю я. – Как ты себя чувствуешь, Билл?

– Слаб, как ребенок, – говорит он. – Дай руку, помоги мне встать с этой чертовой кровати.

Видно, что болезнь ничуть не улучшила его нрав. Я помогаю ему встать и веду к стулу, и тут ни с того ни с сего он что-то бормочет и отвешивает мне оплеуху. Я вздрагиваю.

– Что хнычешь? – спрашивает он, хоть я не сказала ни слова. – Давай, нечего тут нюни распускать, – продолжает он, хоть, клянусь, я и не думала плакать. – Больше ничего не умеешь, что ли? Прекращай! Поняла?

– Поняла, – отвечаю я и, отвернувшись, издаю короткий смешок, потому что если не засмеюсь, то и в самом деле заплачу. – Что это на тебя нашло?

– А… Совсем другое дело, верно? – ревет он, заметив слезы в моих глазах. – Вот тебе и полегчало.

– Ты же не хочешь сказать, что собираешься меня избить?

– Разве? – кричит Билл. – А почему бы и нет?

– Столько ночей… – я стараюсь говорить нежно и тихо. – Столько ночей я ухаживала за тобой, заботилась, словно о ребенке, и первое же, что я получаю от тебя, – это оплеуха. Ты бы не ударил меня, сели бы подумал об этом. Правда? Пожалуйста, скажи, что не ударил бы.

– Ну… Пожалуй… Не ударил бы, – говорит Билл. – Но, черт побери, чего ты ноешь?!

– Ничего, – отвечаю я, садясь на другой стул. – Не трогай меня, и скоро все закончится.

– Что закончится? – в ярости спрашивает Билл. – Какую еще глупость ты задумала, женщина? Вставай и займись делом и больше не донимай меня своей женской ерундой…

Его голос исчезает вдали, и меня окружает какой-то туман. Я измотана тревогой за Оливера и мистера Руфуса и на некоторое время выпадаю из действительности и оказываюсь неизвестно где… Но возвращаюсь, потому что начинаю задыхаться.

– Отпустите меня, – выдавливаю я, вцепившись руками в стул и закашливаясь, потому что кто-то вливает мне рот спиртное.

Я обнаруживаю себя лежащей на полу и трясущейся от холода. С трудом поднимаюсь на ноги и плетусь к табурету возле камина. Когда оборачиваюсь, вижу, что к нам пожаловали старый козел и Плут. С ними, кажется, еще Чарли Бейтс.

– О… Каким дурным ветром тебя сюда занесло? – спрашивает Билл у Фейги.

– Вовсе не дурным ветром, дорогой мой, – отвечает Фейгин. – Дурной ветер не приносит ничего хорошего, а я принес с собой кое-что, и ты будешь этому рад. Плут, дорогой мой, разверни сверток и отдай Биллу те безделки, на которые мы сегодня с утра потратили все наши деньги.

Краем глаза я наблюдаю, как Плут развязывает узелок из старой скатерти и выкладывает его содержимое их на колченогий столик.

На столе появляется пирог – Чарли говорит Биллу, что с кроликом: хрупким созданием с нежными лапками, как он выразился. А еще зеленый чай, масло, глостерский сыр, сахар и бутылочка вина. Мне хочется тут же наброситься на всю эту роскошь и съесть все самой, набивая рот, но нельзя. А ведь только что мне казалось, что я голодна как стая волков.

– Ну вот… – произносит Фейгин, потирая руки. – Теперь ты поправишься, Билл. Точно поправишься.

– Поправлюсь?! – фыркает Билл. – Да я мог уже раз двадцать сдохнуть, прежде чем ты сделал бы хоть что-нибудь, чтобы мне помочь. Как ты мог бросить человека в таком состоянии на три с лишним недели, вероломный мерзавец?!

– Вы только послушайте его, мальчики, – пожимает плечами Фейгин. – А мы-то принесли ему