Вы заказывали убийство… - Станислав Александрович Гурин

Ходить в контору, из которой его во время сколь крутых, столь же и идиотских реформаций тихо выперли без каких-либо объяснений и видов на будущее, он не любил и, возможно, при каких-то других обстоятельствах до конца жизни не показался бы там. Была не только обида, но и боль: за годы, проработанные в конторе, он успел полюбить и поверить в нее. Это был огромный, сложнейший, идеально управляемый организм, призванный служить интересам государства. Емеля не был слеп и глух или слишком глуп, чтобы не осуждать черных пластов истории конторы, но, как любой нормальный честный человек, он верил в достойное будущее и готов был этому достойному будущему служить! Потому, в общем-то, он там и оказался и прослужил несколько лет, пока вдруг не нагрянули светлые времена и черные преобразования в реформации конторы. Но при всем при том в конторе за годы службы Емеля познакомился со многими замечательными, очень порядочными людьми, некоторым из них суждено было остаться в органах. Вот к ним-то, конкретно к своим товарищам, он иногда заглядывал по их очень большой просьбе. Емеля был классный технарь, и заменить его или обойтись без него в отдельных узких областях конторе пока не удавалось.

Гигантский дом был расположен в неприметном переулке почти у самой Лубянки. Никаких вывесок, никаких особых примет. Емеля приоткрыл высокую дверь и скользнул внутрь. Потом еще дверь, а за нею вестибюль, где все обычно и просто: бюро пропусков за стеклом и занавесками, глухая телефонная будка и вооруженная охрана на проходной.

Заранее пропуск в эту организацию не выписывался, так что любой посетитель, даже приглашенный, должен был непосредственно перед визитом, уже находясь в стенах организации, сам заявить о себе, для чего и существовала особая телефонная будка.

Емеля втиснулся в обитую двойным слоем войлока темную конуру. Как только прикрыл за собой дверь, в ней зажегся свет, над телефоном висел плакатик: «ПЛОТНО ЗАКРОЙ ДВЕРЬ. ГОВОРИ КРАТКО И ТИХО». Он взял телефонную трубку, но не услышал в ней гудка – стало быть, недостаточно плотно закрыл дверь – развернулся в тесноте и с силой потянул на себя дверную ручку, и тотчас в трубке раздался зуммер. Емеля набрал номер.

– Петруччио, привет… Я здесь… Жду…

Емеля с облегчением вышел из душной будки, занавеска в бюро пропусков раздвинулась – Петруччио успел позвонить туда. Он протянул паспорт и отошел в сторону: паспорт и пропуск посетителю не доверялись. Пока дежурный выписывал пропуск, в вестибюле появился и сам Петруччио, сам получил паспорт и пропуск и сам вручил их охраннику, пригласив кивком Емелю следовать за ним.

Емеля вынул из кармана ключи и положил их на узкий бортик перегородки. Охранник внимательно изучил пропуск и паспорт, впился глазами в фотографию, потом в Емелю, снова в фотографию и снова в Емелю, вернул документы в руки Емеле и отступил на шаг, освобождая проход через узкий турникет. А между тем, пока он все это проделывал, другой охранник изящным движением обвел Емелю сзади от головы до пят металлоискателем так, что Емеля «ничего не заметил».

По окончании процедуры Емеля невозмутимо взял ключи и, не взглянув на охранника с металлодетектором, положил их в тот же карман.

Они подошли к открытому лифту, вход на лестницу был перекрыт мощной железной решеткой. Короткий подъем, и они вышли на просторную лестничную площадку, где за столиком расправлялся с пакетом кефира этажный охранник. Входы на лестничные марши здесь тоже перекрывали железные решетки.

– Это со мной… – бросил Петруччио охраннику, и тот удостоил Емелю ленивым взглядом. Впрочем, Емелю знали и в бюро пропусков, и едва ли не все охранники не только по его периодическим посещениям этого заведения, но и по прежней службе в нем. Просто правила и этикет этой организации не допускали никаких внешних проявлений панибратства, знакомства и эмоций по отношению к служащим и тем более разовым посетителям.

Они прошли несколько десятков метров по ковровой дорожке в широком пустом коридоре, наконец вошли в нужную дверь.

– Теперь здравствуй, Емеля! – сказал Петруччио и пожал Емеле руку, когда они оказались в большом светлом компьютерном зале.

– Привет… Что-то провонялась твоя лавка… – Емеля поморщился.

– Небольшое замыкание было.

– Надеюсь, ты меня не из-за замыкания вызвал? Показывай, что случилось?

– Да все в той же системе! Вход-выход вдруг отказал в самый неподходящий момент… – Они шли по проходу между большими электронно-счетными машинами.

– Давно пора заменить этот компьютер. В такой лавке – и такое старье! Скажи кому – не поверят! – Они остановились перед мастодонтом десятилетней давности. Петруччио заранее приготовил столик с приборами и инструментами, стул.

Емеля сбросил куртку, а Петруччио вернулся к своему рабочему месту и углубился в газеты.

В этом зале хранилось невообразимое количество самой разнообразной информации, и Петя Клюквин был в каком-то плане фигурой значительной, особенно сейчас, когда остался фактически единственным хранителем накопленных богатств, но именно потому, что он никак не только не выдавал своей значительности, но и совершенно искренне сам не ощущал ее, он в период ломки и реформации был предпочтен всем остальным сотрудникам отдела. Тем, кто большой метлой прошелся по организации в момент перестройки и демократического освобождения от всего лишнего, показалось в Петре Архиповиче Клюквине ценным и то, что он был чистейшим эксплуатационником-примитивистом, хотя по большому счету именно такой сотрудник меньше всего нужен был такой фирме. Он был совершенно искренен в своей открытости и прозрачности – его ничто не интересовало: ни должности, ни звания, ни дела соседних отделов и коллег. Даже газеты и журналы его интересовали больше своими кроссвордами, чем сенсационными перепалками в правительстве или Думе. Серьезно к нему никто не относился, но и обижать его было не за что. Служебный регламент соблюдал в высшей степени педантично.

Некоторые сложности возникали всякий раз, когда что-то ломалось или выходило из строя. Своих специалистов контора уже не имела, приходилось приглашать. Вот здесь-то Емельян Петрович Стрешнев и был палочкой-выручалочкой, хоть и выгнанный, но не замаранный, проверенный, можно сказать, свой.

Чижику повезло. Машины шли одна за другой, но все спешили, и никто не остановился у подозрительной «Волги» на обочине, а главное, никто не успел в нее заглянуть. Когда он добрался до нее на попутном грузовике, первое, что его поразило, – неплотно прикрытая водительская дверь и пятна свежей, еще не почерневшей крови на обоих передних сиденьях, второе – развороченный пулей замок зажигания.

Он сорвал запачканные кровью чехлы и спрятал под сиденье. Кровь хоть и прошла на обивку сидений, но не так бросалась в глаза. Чтобы не запачкать брюки,