Искатель, 2012 № 07 - Журнал «Искатель»

к нему. Вообще, у меня было множество вопросов к Де Ловергу, но сейчас мне совсем не хотелось о чем-либо его спрашивать — я был слишком физически измотан поездкой в Ротон. Моральной усталости способствовало все то, что мне рассказал Альбатрос.

— Ну, хорошо, — он налил еще по одной, — если не хочешь говорить ты, то скажу я. Я знаю, что ты общался с Альбатросом, и вы даже ездили куда-то вместе. Не знаю, что он тебе наговорил про меня и наши порядки, но могу сказать следующее.

Действительно, некоторое время назад Альбатрос подвергался преследованиям со стороны администрации Конкордии. Он — один из тех людей, которые дестабилизируют обстановку в обществе. Таких, как он, необходимо изолировать от этого общества.

— Даже если он говорит правду?

— Даже если так. — Он выпил содержимое рюмки и, поморщившись, откусил лимон. — Что такое правда? В чем правильность наших действий? По моему мнению, в том, чтобы общество жило спокойно и счастливо. А Альбатрос своими вредными, пусть даже и правдивыми, речами способен вывести общество из состояния равновесия. Один такой смутьян может погрузить весь социум в хаос и мрак. История знает множество таких примеров, и не мне тебе об этом рассказывать.

Он замолчал и, не дожидаясь того, чтобы я выпил, налил себе еще бренди.

Я смотрел на него и не мог понять — действительно ли он сейчас искренен или же только играет роль заботливого и мудрого слуги народа, ограждающего этот народ от лезущего не в свое дело напористого Альбатроса.

— Почему же ты сразу мне не сказал об этом? — спросил я тихим голосом, стараясь показать свое дружелюбие и понимание. — Не предупредил.

— Да как тебе сказать, — он задумался. — Я же не знал, как ты отреагируешь. Ты прилетел с Земли, не зная, что у нас тут творится, чем мы живем. Ты мог отрицательно к этому отнестись. Тебе же невдомек, что эти два года я живу тут как на вулкане. Такие сильные бунты не проходят просто так, без последствий. Я практически каждый день жду нового и делаю все от меня зависящее, чтобы его не было. Не сегодня завтра Катеренийская провинция может объявить себя автономией, что наверняка приведет к военному конфликту. А где конфликты — там и смута, а где смута — сразу найдется место религиозным бредням. И не важно, что твой Альбатрос исповедует научный подход. В народе всегда найдется идиот, который истолкует все со своей точки зрения и наречет себя пророком.

Де Ловерг опять замолчал. Нервно теребя в руках какую-то канцелярскую безделушку, он рассеянно разглядывал экран своего компьютера.

Затем также в тишине мы выпили и закусили лимоном.

— Если честно, то я намеревался тебе рассказать про Альбатроса, — продолжил он после паузы. — Позже, потом, когда ты уже проникнешься нашей атмосферой, войдешь в курс дел. Но вышло не совсем так, как я хотел.

— К Маринеру у тебя тоже такое же отношение? — осторожно спросил я.

— В некотором смысле — да, такое же. Но в его случае он оказался причастен к крушению вертолета Охотника.

— А сам-то ты веришь в то, что Маринер виновен в гибели Джонсона?

На этот раз Де Ловерг замолчал надолго. Было видно, что внутри него происходит борьба. Я попытался понять, что его мучает, и мне показалось, он сомневался, сказать ли мне правду или промолчать. Минуты через три он решился и медленно произнес:

— Я не уверен в этом. Я допускаю возможность того, что эта катастрофа была несчастным случаем. Но если уж в наши руки попали доказательства того, что Маринер вносил корректировки в полетную программу вертолета, то нам от этого только легче. В моем понимании, он инакомыслящий, причем опасный для общества. Значит, будет лучше, если он проведет остаток своих дней вне этого общества. А формальный повод упрятать его за решетку — это уже дело техники. Скажу сразу, — он нахмурился, его взгляд похолодел, — если ты надумаешь ходатайствовать о пересмотре дела Маринера, я отвечу отказом. Имею на это полное право и все необходимые для этого полномочия.

Я отвел глаза в сторону и покачал головой. Видимо, Де Ловергу это не понравилось, он сурово проговорил:

— Современная демократия предусматривает возможность пренебречь личными свободами одного индивидуума ради благополучия всего социума.

Да, это была нормальная для нашего времени практика. Она была понятна и оправдана для применения в глобальном масштабе, однако только до тех пор, пока не касалась вашего личного счастья. Я испытал это на собственном опыте. Вероятно, Де Ловерг тоже сталкивался с этим в своей жизни.

Глядя на его замученное усталое лицо, мне вдруг показалось, что он искренне верит в то, что говорит. Сейчас он представлялся мне фанатиком, ничем не лучше тех, с которыми он боролся. Только верит он не в религию, а в диаметрально противоположное ей учение.

— Послушай, Кристоф, но ты ведь должен знать о том, что Маринер с Альбатросом нашли некие артефакты, которые позволяют предположить, что террористы не имели отношения к появлению оптических иллюзий. Неужели ты не хочешь разобрать- ся с этим?

— Что бы они там ни обнаружили, это — зло, — категорично сказал Де Ловерг. — Ибо может посеять смуту в головах простых смертных. Поэтому у меня нет никакого желания вести расследование в этом направлении, поэтому я распорядился уничтожить место паломничества фанатиков в тайге. У нас нет выбора. Охотник заинтересовался и попытался исследовать этот вопрос, за что и поплатился. Потерял бдительность, попал под влияние религиозных настроений. Конечно, так нельзя говорить, но в определенном смысле даже хорошо, что он погиб. Иначе мне пришлось бы и его привлекать к ответственности по этому делу.

Я хотел задать ему еще несколько вопросов относительно Джонсона и расследования его гибели, однако понял, что это бессмысленно: Де Ловерг считает его такой же паршивой овцой, как Альбатроса или Маринера. И, наверно, даже хуже — Джонсон был овцой, облеченной властью для того, чтобы бороться с такими же овцами, выявлять их и прятать от остальных овец за решетку. Но в какой-то момент он сбился с праведного пути и перешел на сторону