Негодяй - Бернард Корнуэлл

прилетал в Дублин, иногда она приезжала в Бельгию. Однажды она помогла мне перегнать яхту из Испании в Швецию, и мне казалось тогда, что ей было хорошо… – Я остановился, вспоминая счастливый смех Ройзин, ее удивительную нежность, когда она освобождалась от груза ненависти. Но именно ненависть давала ей ощущение, что она живет полноценной жизнью. Она наслаждалась этой поездкой и в то же время чувствовала себя виноватой за то, что оказалась вдали от настоящей битвы. – Я хотел жениться на ней, – сказал я Кэтлин, – но ей не нужно было это.

Я остановился на верхушке дюны, чтобы взглянуть на волнующееся море, на набегающие пенистые валы, на брызги, летящие на бесконечную полосу песчаного пляжа.

– Не было ли там другого мужчины? – спросила Кэтлин с жестокой прямотой.

– Да, был. – Огромные океанские волны с грохотом обрушивались на холодный пустынный берег.

– Кто же? – спросила Кэтлин и замолчала, ожидая ответа.

И я заговорил, хотя вовсе этого не хотел.

– Первый, о ком я узнал перед отъездом из Дублина, был человек по имени Джон Макрун. Он был моложе Ройзин – необузданный парень, горячая голова, ей-богу, он был совершенно бешеный. Он не останавливался ни перед чем. И вместе с тем он был добропорядочным ирландским католиком и боялся женщин, но Ройзин приручила его. Я видел это, наблюдая за ними, но так и не посмел спросить у нее, опасаясь, что она скажет мне правду. Однажды она пришла ко мне с синяком на лице, и я был уверен, что это он. Она так и не сказала, откуда у нее этот синяк. Мне не хотелось верить, что она изменяет, я делал вид, что у нас все в порядке. Потом Макруна убили, его застрелили солдаты из засады. Он намеревался заложить бомбу в полицейском участке, но об этом узнали, и его просто убили. Без всяких предупреждений, бах – и все. И этой ночью она так плакала, что могла затопить всю Ирландию своими слезами, и рассказывала о нем.

Я присел у подножия дюны на краю пляжа. На море не было ни одной лодки. У меня в глазах стояли слезы, наверное, из-за ветра, который пах солью и ракушками.

– Макрун был очень груб с ней, но она сказала, что не хочет, чтобы он умер, не познав женщину. Господи! – Я громко выругался – мне были ненавистны эти воспоминания, однако я слишком хорошо все помню. Я помню свою боль и желание узнать все до мельчайших подробностей о том, что казалось мне изменой, а Ройзин считала данью признательности герою. Я помню, как она сердилась на меня, ненавидела за мою нежность, хотя позже, ночью, все еще рыдая, она приняла от меня утешение.

– Вы сказали, Макрун был первым?

– Были и другие, – сказал я и долго молчал, во всяком случае, дюжина больших волн успела обрушиться на пустынный берег. – Мне жаль, что я не рассказал вам все это в Бельгии. Я, вероятно, должен был написать вашей семье, когда она умерла, но трудно было представить, что у Ройзин есть семья.

Кэтлин бесцельно играла осколками раковин, подобранных на берегу.

– Мы чувствовали, что она умерла. Это ведь можно почувствовать, правда? Она обычно не забывала присылать нам поздравительные открытки на Рождество или на мамин день рождения, но потом от нее долго не было никаких известий… – Она пожала плечами. – Но мы хотели знать точно, понимаете? Мы хотели точно знать – жива она или мертва. Маме осталось жить не много, да и папа стал слабеть, и я обещала им все узнать. – Над нашими головами жалобно закричала чайка, и Кэтлин отбросила с глаз прядь темно-рыжих волос.

– Что вы скажете своим родителям?

Она долго молчала, а потом снова пожала плечами.

– Наверно, я скажу им неправду. Я скажу, что Ройзин погибла в автомобильной катастрофе и что она похоронена как добрая католичка по христианскому обряду. Я не думаю, что папа и мама нуждаются в истине. Они не одобряют терроризм. И я тоже его не одобряю. – Она с особой силой произнесла последние слова и швырнула раковину на песок. – Я много думала о терроризме, – продолжала Кэтлин, – из-за Ройзин. Она уверовала в террор еще до отъезда в Ирландию. Она собирала деньги на движение за освобождение Ирландии и вырезки из газет с описанием убийств английских солдат и ирландских полицейских. Мама страшно не любила все это. Она думала, что, может быть, Ройзин больна, но папа объяснил, что это типично ирландская болезнь и лишний довод за то, чтобы жить в Америке.

– Но если ты не можешь жить в Америке? – спросил я. – Если ты католик, живущий в протестантской части Ольстера?

– Это не оправдание для убийств, – твердо сказала Кэтлин. – И если бойцы ИРА не могут носить форму и проявить себя в бою, то они не настоящие мужчины, это просто дерзкие люди, которые воображают, что знают все лучше всех. Но они будут гореть в аду, как и те, кто подложил бомбу в самолет компании «Пан-Америкэн», или застрелил монахинь в Эль-Сальвадоре, или убил наших моряков в Ливане. – Она обернулась и с вызовом посмотрела на меня: – Вы, наверно, думаете, что я слишком наивна или очень глупа?

Я смотрел на море.

– Англичане творили ужасные вещи в Ирландии.

– А мы творили ужасные вещи с индейцами. Так что же, индейцы чероки или сиу могут поэтому взрывать магазины или убивать из засады наших солдат?

– Нет, я не думаю так.

– А как вы думаете?

Я хотел, чтобы мой ответ был предельно честным. Ее искренность заслуживала такой же искренности.

– Я думаю, – сказал я, – что терроризм – это неправое, но в то же время соблазнительное дело. Люди, вступившие на путь тайной войны, оказываются в плену этой идеи. В глубине души – видит бог, мне трудно в этом признаться, – в глубине души мы знаем, что англичане сами хотели бы избавиться от Ирландии, но стоит им только уйти, как начнется кровавая бойня – католики начнут избивать протестантов и, наоборот: протестанты – католиков, и эта постоянная угроза – единственное оправдание того, что английские войска остаются в Ирландии. Каждая взорванная ИРА бомба и каждая выпущенная ею пуля только усложняют положение. И таким образом, ИРА, ИНЛА, УВФ и УДА – именно они удерживают здесь англичан, потому что самим англичанам чертовски не хочется здесь оставаться, им ненавистны эти края. Они еще как-то приемлют Свободное Ирландское государство, но не любят Ольстер и терпеть не могут ольстерских протестантов. Но скажите, пожалуйста, разве кто-нибудь симпатизирует североирландским