Тёмные очки - Джон Диксон Карр

примерно одинаковый вес: Хардинг весит одиннадцать стоунов, а Эммет – одиннадцать и восемь фунтов[20]. И у того и у другого темные, гладко зачесанные волосы. Хардинга поместили с левого края – самая невыгодная позиция для человека, который собирается снимать все представление на пленку, по сути дела – просто нелепо было сажать его на это место, и тем не менее именно это место было ему предназначено, в двух шагах от двери на лужайку. И наконец, Хардинг держал в руках камеру, так что его правая рука естественно закрывала лицо. Ясно?

– Ясно, – мрачно согласился профессор Ингрем.

– Ничто не могло быть легче с психологической точки зрения, чем произвести такую замену. Никто бы не заметил разницу в росте, поскольку он стоял, а остальные сидели. Кроме того, Хардинг говорил, что ему пришлось пригнуться, имея в виду, что это сделал Эммет. Вас вообще ничего не стоило обмануть, поскольку незначительную разницу во внешности скрывала темнота. Хардинг хорош собой, Эммет поразительно некрасив, но подмены никто не заметил из-за темноты и из-за руки, скрывавшей лицо. Вы вообще не обращали на него никакого внимания, иначе вы бы не видели того, что происходит на сцене. Утверждать, что вы видели и Хардинга, и сцену, противоречило бы реальности. Вы говорите, что видели Хардинга «краешком глаза», и это верно: то, что вы видели, всего лишь общие очертания фигуры, и ничего больше. Вы видели Хардинга только потому, что ожидали видеть Хардинга.

Темнота, кроме того, способствовала еще одной психологической шутке, которую с вами сыграли. Вы утверждаете, что человек, который держал кинокамеру, громко что-то сказал. Я осмелюсь высказать скромное предположение, что ничего подобного не было. Психологический эффект темноты во время представления заключается в том, что люди автоматически начинают говорить шепотом. И этот шепот воспринимается как обычный голос, иногда даже слишком громкий голос; если вы пойдете в театр и услышите, как кто-то у вас за спиной болтает, вам покажется, что говорят в полный голос, и вы непременно выругаетесь. В действительности же это шепот, хотя вы этому не поверите, если не услышите для сравнения шепот в нормальных условиях. Поэтому я высказываю предположение, что когда этот человек сказал: «Ш-ш-ш! Человек-невидимка», – это было сказано шепотом. Поэтому вы и обманулись, ведь когда люди шепчут, все голоса звучат одинаково. И вы услышали голос Хардинга, потому что вам и в голову не пришло, что это может быть кто-то другой.

Вот и получается, что Хардинг – наиболее подходящая фигура для роли второго сообщника. Чесни не стал бы выбирать вас, профессор Ингрем, потому что вы постоянно с ним спорили. Не выбрал бы он и вас, доктор Чесни, по той же причине, не говоря уже о том, что вы не одного роста с Эмметом и это автоматически исключало вас из числа возможных претендентов. Нет. Он бы выбрал почтительного, подобострастного Хардинга, который с восторгом ловил каждое его слово, льстил его тщеславию, который верил всем его теориям. В довершение ко всему у него была кинокамера, которую можно было использовать не только по ее прямому назначению.

Таким образом, мы снова возвращаемся к Хардингу. Если во всем этом деле существует лейтмотив, то это высшая степень почтения, которую Хардинг неизменно оказывал Маркусу Чесни. Оно никогда не ослабевало, никогда не колебалось, никогда не бывало неприятным. Всегда было неизменно и абсолютно, кроме одного-единственного случая, когда как раз этого никак не должно было случиться. Это представление было предметом гордости Чесни, было дорого его сердцу. Он относился к нему со всей серьезностью и рассчитывал на такое же отношение со стороны всех остальных. И вот в самый драматический момент представления, когда доктор Немо торжественно входит в комнату, этот (якобы) Хардинг, после того как его специально предупредили, чтобы он хранил полное молчание, вдруг отпускает свою насмешливую реплику: «Ш-ш-ш! Человек-невидимка». Это внезапное веселье, остроумие за счет Маркуса Чесни кажется весьма странным. Оно могло бы вызвать смех, оно могло бы испортить все дело. И тем не менее этот (якобы) Хардинг это сделал.

Итак, еще через минуту я покажу вам, почему это замечание само по себе является свидетельством против Хардинга. Но пока ограничусь лишь тем, что я об этом подумал: «Что-то здесь не то. Это Эммет, это он изображает Хардинга». И поскольку Эммета не более, чем Хардинга, можно было заподозрить в том, что он позволил себе смеяться над Маркусом Чесни, что он может усомниться в святости элевсинских мистерий, эта реплика тоже была обусловлена заранее. Даже этот момент, эти слова – все было запланировано в представлении. Таким образом, мы возвращаемся к старому вопросу: «Кто из присутствующих говорил? Что было сказано?»

Я не стараюсь забежать вперед, господа. Я рассказываю вам всю историю – по мере того, как она раскрывается. Именно таким путем шли мои мысли, когда Эллиот рассказывал мне об этих событиях. Поначалу я не мог его особенно обнадеживать, сказав ему, что убийца – Хардинг.

Доктор Чесни бросил на рассказчика удивленный взгляд.

– Обнадеживать? – спросил он подозрительно. – В чем это обнадеживать? Почему, собственно, он должен был надеяться на то, что виноватым окажется Хардинг?

Доктор Фелл долго и громогласно откашливался.

– Хм, – замялся он. – Я просто оговорился. Что, будем продолжать? Однако даже на этом этапе, даже если отбросить в сторону все соображения, касающиеся мотивов, все, кроме чистой механики совершения преступления, становится абсолютно ясно, что Хардинг мог играть роль доктора Немо.

Посмотрите на хронологическую сторону событий. В течение двадцати секунд полной темноты между моментом, когда был погашен свет, и тем, когда Маркус Чесни открыл двойные двери, Эммет вполне мог незаметно войти с лужайки в музыкальную комнату через стеклянную дверь. Затем он мог взять у Хардинга камеру, а тот выскользнул из комнаты через те же самые двери и надел на себя все, что полагается, чтобы превратиться в доктора Немо. Для того чтобы обменяться местами, им потребовалось не более трех секунд, и, таким образом, оставалось не менее сорока секунд до появления доктора Немо. У Хардинга была в распоряжении почти целая минута – вполне достаточно для того, чтобы переодеться. Профессор Ингрем скажет вам, какую уйму разнообразных действий можно сделать за минуту.

Пробыв в кабинете тридцать секунд, Немо выходит. Теперь давайте рассмотрим обратную перегруппировку, то, как он вернулся на место. Каким образом это укладывается в нашу хронологическую схему?

В это время я еще не видел фильма. Но Эллиот пересказал мне показания Хардинга. Хардинг говорил: «Как только этот тип в цилиндре исчез из объектива, я отступил назад и выключил аппарат». Другими словами, именно это сделал Уилбер Эммет (который в данный момент изображал Хардинга). Он перестал снимать