Покаяние - Кристин Коваль

– Она попросила меня, чтобы успеть подготовиться к наплыву посетителей в обед. У меня сегодня выходной, так что мне несложно. Я довезу тебя до ресторана.

Энджи уселась на пассажирское сиденье и разгладила брюки. Она вспомнила, как мать однажды сказала, что Дэвид – хороший мальчик из католической семьи, и рассмеялась, почувствовав почему-то не раздражение, а удовольствие.

– Почему ты смеешься?

– Не думаю, что ей надо подготовиться к обеду. А если надо, то она вполне могла бы попросить кого-нибудь ее подменить. Кажется, она хочет нас свести. – Энджи было немного стыдно, что мать – и Дэвид – думают, что у нее никого нет.

Дэвид приподнял брови.

– Мне кажется, она просто загружена.

– Ты просто не знаешь мою мать, – сказала Энджи. Затем в голове у нее прояснилось, но она не поняла, почему вдруг на мгновение забыла о вчерашней ссоре с Джулианом и о том, что у отца рак. – Но ты, наверное, прав.

Дэвид не отрывал взгляда от дороги.

– Она довольно сильно сдала. Обычно она такая сдержанная, ну, ты знаешь. По крайней мере в ресторане.

– Прогноз не очень хороший.

– Знаю.

Прогноз не очень хороший – это было мягко сказано. Роберто совершенно точно умрет, неизвестно только как скоро. Энджи уставилась на деревья на холме вдалеке: тополя только-только начали менять цвет – первые признаки приближения осени. В школе они ходили на эти склоны в поход, и им рассказывали, как устроен листопад – естественный процесс, при котором у растений и деревьев происходит отделение клеток. Учитель объяснил, что с приближением зимы хлорофилла в листьях становится меньше, потому что света для фотосинтеза уже недостаточно, и листья желтеют и опадают. Энджи вспомнила, как Ливия позвонила ей и сказала, что Роберто стал «giallo, как желток», и задумалась о том, как тело ее отца готовится к смерти и как к этому готовится ее собственное сознание.

Она почувствовала на своей руке теплую ладонь Дэвида, его легкое пожатие.

– Мы приехали, – мягко сказал он. – Ты, кажется, где-то в своем мире.

В окно заглядывал навес, на котором курсивом было написано «Настоящая итальянская кухня у Делука». Энджи вздрогнула, но сумела сдержать слезы. Плакать она не станет.

– Тебе надо побольше гулять, пока ты здесь, – сказал он. – Здесь же куча пешеходных троп, свежий воздух. Это поможет справиться со стрессом. – Он достал из кузова чемодан и передал ей. – Звони, если что-нибудь понадобится.

Она стояла на тротуаре и смотрела, как его пикап исчезает за углом, а затем повернулась и зашла под навес, в ресторан.

Недели и месяцы сливались воедино. В каждой части ее жизни была своя рутина. В Лоджполе она нарезала овощи, обслуживала посетителей, вела бухгалтерию – словом, делала все, что говорил ей отец, хотя все чаще указания теперь давала мать. Она звонила Джулиану с мобильного поздно вечером или рано утром, пока гуляла по району, подальше от дома. Если Роберто чувствовал себя плохо, она оставалась с ним дома, а на работу шла Ливия. Если Роберто чувствовал себя хорошо, он сам приходил в ресторан, отвечал на звонки, заказывал продукты и рассаживал посетителей, пока Энджи помогала Ливии на кухне. Из-за химиотерапии Роберто тошнило, и он больше не мог готовить, к тому же от запаха лука и орегано тошнота усиливалась. В Нью-Йорке каждую свободную минуту Энджи проводила в галерее, снова пытаясь компенсировать часы отсутствия в надежде, что другая девушка, которую Идара наняла на полставки, не займет ее место. Переработки почти не оставляли времени на живопись, но иногда они с Джулианом выбирались на пробежку или поужинать с друзьями. Они не без труда пришли к согласию насчет разъездов Энджи, и Джулиан работал все больше: его необъяснимо притягивало не только дело Рэнди Мартина, но и любые дела, касающиеся смертных приговоров и закона трех ошибок, – они помогали ему отвлечься от платежеспособных клиентов, которых ему нужно было представлять, чтобы стать в фирме партнером. Он говорил, что не может отказаться от волонтерской работы, когда в мире так много несправедливости, а так как Энджи и сама почти не бывала дома, то жаловаться на его занятость не могла.

В Лоджполе она чувствовала себя потерянной, а в Нью-Йорке – бесполезной. Ей казалось, что она марионетка, которой управляют тянущиеся с неба веревочки, прикрепленные к ее рукам и ногам, но не к голове, которая кружилась от неопределенных эмоций и желаний, появлявшихся потом в ее подавленных и беспокойных снах. И Ливия, и Идара выговаривали ей за то, что она срывается на посетителях, их собственные голоса при этом звучали более сердито, чем обычно, и Энджи невольно думала, кажется ли ей, или все вокруг и правда стали раздражительнее.

Однажды в октябре ей позвонил Дэвид и спросил, не хочет ли она сходить на Майнерс-пик, пока тополя окончательно не облетели.

– Не могу, – ответила она. – Мне нужно помогать в ресторане.

– Пойдем рано утром, я привезу тебя обратно к десяти. Тебе это пойдет на пользу, точно говорю. Может, и остаток дня лучше пройдет.

Энджи, сама не зная почему, согласилась, а на следующее утро, тоже не зная почему, вместо того чтобы позвонить Дэвиду и сказать «извини, я передумала», завязала трекинговые ботинки и положила в рюкзак бутылку воды. Она говорила себе, что это не свидание, но понимала, что Дэвид позвал ее не по-дружески.

На тропе было холоднее, чем она ожидала, и, когда начался тенистый участок, она стала дрожать. Дэвид снял свою флиску и протянул ей.

– Надень, – предложил он. – Чем выше – тем холоднее.

– А ты? – запротестовала она.

– Мне не холодно. Я привык.

Дэвид не соврал: руки у него были теплые. О здоровье Роберто он не спрашивал, они и так говорили об этом каждый четверг, когда он заезжал за заказом, хотя теперь он иногда ел в ресторане, сидя там до закрытия и болтая с Энджи, пока она помогала прибираться. В этот раз он расспрашивал ее о Нью-Йорке, о том, где она живет и работает, сколько стоит такси и каково ходить по улицам в окружении сотен людей.

– Это меня не раздражает, – прямо сказала она. – Поэтому Нью-Йорк и особенный. Все эти люди – часть культуры: искусство, музеи, еда со всего мира.

– Но здесь ведь тоже жизнь. Настоящая, а не в бетонном зоопарке, – сказал Дэвид. – Я бы, наверное, не выдержал таких толп. А все остальное – ну это просто не мое.

– В парках летом не бывает толп?

Он покачал головой.

– Таких, как в Нью-Йорке, – нет. Я один раз был там в детстве, и мне все время казалось, что я зажат между двумя стенами: стеной из