Покаяние - Кристин Коваль

– Пристегнись, – говорит Игнасио, надеясь, что в его голосе соблюден баланс строгости и доброты.

Игнасио приехал в центр в 5:50 утра, потому что слушание начинается в десять, а ему нужно привезти Нору в Лоджпол к девяти, чтобы она успела встретиться с Мартиной. Он уже вымотан.

– Смотри не опаздывай, – сказал ему вчера шериф, уходя после обеда. – Ехать три часа, и, если Нора опоздает, потому что вы попали в пробку, ее адвокат может пожаловаться на полицейский произвол или типа того. И тогда ее даже могут освободить или скостить срок.

– Можно подумать, я первый раз заключенных перевожу, – проворчал Игнасио.

Шериф продолжал стоять и смотреть на него, уперев руки в бока.

– Не опоздаю, – сказал наконец Игнасио. После обеда он поехал в Римрок-Джанкшен, чтобы переночевать там в «Холидей инн» и не вставать в два часа ночи.

Большую часть ночи он провел, лежа на жесткой кровати и глядя или в потолок, или на светящийся красным будильник. Думал о своей собственной дочери, о своем сыне. Кто бы кого убил? Он выключил будильник еще до того, как тот прозвенел, принял душ и заехал в «Севен-элевен» за большим стаканом кофе, но по дороге в центр забыл его выпить. Теперь кофе остыл, но Игнасио все равно пьет его. Единственный звук, доносящийся с заднего сиденья полицейской машины, издает цепь у Норы на талии, которая звякает каждый раз, когда та меняет положение. Время играет с Игнасио такую же шутку, как и с остальными: кажется, что Нико погиб уже сто лет назад, но при этом только вчера.

Насчет пробок шериф ошибся. Машин нет, дорога кажется пустынной. Выехав из Римрок-Джанкшен, они время от времени встречают какие-то огни, но непонятно, то ли это свет с загородных ранчо, то ли со свалок старых автомобилей, расположенных вдоль этой части трассы. Огни встречных машин появляются вдалеке точками и мигают, подпрыгивая, если водитель наскакивает на мерзлую колдобину, и, приближаясь к полицейской машине, разрастаются до размеров прожектора, и люминесцентное свечение достигает пика ослепительности. Затем огни исчезают так же быстро, как появились, и оставляют Игнасио и Нору одних. Темнота спадает с ночного неба только около семи утра, к этому времени они едут уже час.

В обычных обстоятельствах при таком движении ехать было бы легко. Этот отрезок трассы тянется по столовой горе, прямой и плоской, но Игнасио нервничает и каждые несколько минут глядит в боковые зеркала и зеркало заднего вида, сам не зная зачем. Возможно, чтобы украдкой рассматривать сидящую на заднем сиденье Нору – ребенка, которого обвиняют во взрослом преступлении. Когда он смотрит на нее в зеркала, она смотрит на него в ответ, и оба вздрагивают и переводят взгляды, Игнасио – в лобовое стекло, Нора – в боковое, на серую зарю.

Миновав Риджфилд, они съезжают с трассы и через ущелье Сильверадо выезжают на усыпанную снегом открытую извилистую дорогу. Даже когда нет ураганов, сильный ветер сдувает снег с гор на асфальт, оставляя после себя на дороге ледяные полосы. На таких участках Игнасио крепко держит руль и сжимает губы. Если бы с ним ехала жена или дети, они бы слушали музыку, обсуждали погоду, школьные дела или летнюю подработку дочери, но сейчас в машине тишина. Когда они въезжают в каньон, вдалеке на небе появляются первые проблески цвета. Сквозь сосны и тополя, растущие по обе стороны дороги, сочится тусклый свет, но от этого она кажется еще более одинокой, и Игнасио нажимает кнопки на радио, пытаясь найти музыку. Раздается глухой удар, неожиданный для Игнасио, но Нора все это время смотрела не в зеркала, а на дорогу, так что, когда он тормозит и бормочет: «Блин, это еще что?» – она отвечает:

– Это койот.

Игнасио смотрит на нее, удивившись звуку ее голоса, тихому и спокойному, и, не включая поворотник, съезжает на обочину.

– Вот черт, – говорит он, барабаня пальцами по рулю, и сдает назад, подъезжая к мохнатому силуэту посреди дороги. Силуэт шевелится, и Игнасио снова чертыхается, а затем вылезает из машины и присаживается. Койот поднимает голову и скулит – его темно-желтые глаза помутнели – и снова роняет голову на землю. Переломанные задние ноги в крови, на буро-серой шерсти пятна. Булькающие звуки, которые издает зверь, тяжело дыша, похожи на хрипы дедушки, когда тот заболел пневмонией, и Игнасио гладит койота по голове и встает. Он умрет, вопрос только в том, когда. Медленно Игнасио понимает, что должен сделать, и вздрагивает.

Он вытаскивает из кобуры револьвер, крестится и, повернувшись к машине, говорит Норе:

– Закрой глаза.

Она прижалась лицом к стеклу, которое облачком запотело там, где ее дыхание касается окна. Игнасио знает, что она не станет отворачиваться, но, поднеся дуло к голове умирающего зверя, он смотрит не в его глаза, а в небо.

– Прости, – шепчет он и нажимает на спусковой крючок. Звук выстрела бумерангом отскакивает от стен каньона и эхом звучит снова и снова, напоминая, что он только что отнял жизнь. Он фотографирует телефоном мертвого койота, чтобы приложить фото к отчету о том, почему ему пришлось разрядить оружие, а затем оттаскивает безжизненное тело на обочину и прикрывает палыми сосновыми ветками. Птицы обклюют его дочиста, как только найдут, но ветви, возможно, оттянут этот момент.

Снова сев в машину, Игнасио чувствует, что должен объясниться.

– Я не хотел, чтобы он страдал, – говорит он, но слова кажутся пустыми, ведь в этих страданиях виноват он сам.

– Я знаю, – говорит Нора.

Их взгляды встречаются в зеркале заднего вида, ни один не отводит глаз, и тишина в машине громче, чем эхо выстрела.

14. 2000 г

В марте двухтысячного Энджи полетела обратно в Нью-Йорк, чтобы помочь Идаре подготовить галерею «Хоббс и компания» к очередной выставке «Тридцать до тридцати». Она провела в Лоджполе неделю: с момента, как Роберто поставили диагноз, прошел год. У него выпали все волосы, и он так исхудал, что в шутку называл себя пугалом, но он был жив и, как показала последняя томография, победил рак. Вечером перед отъездом Энджи Ливия приготовила артишоки во фритюре и карбонару, и они втроем собрались за кухонным столом и пили вино, радуясь, что желудок Роберто наконец может переваривать не только суп и пасту без соуса. Впервые Энджи ухватилась за надежду, что отец сможет победить болезнь, что ее жизнь вернется в привычную колею, что она прекратит летать в Колорадо и обратно и сможет сосредоточиться на работе. Темой выставки «Тридцать