Покаяние - Кристин Коваль

репродукции картин эпохи Ренессанса в подвал и завесила стены своими картинами и работами друзей-художников из Нью-Йорка. Ее картины были в этом лиловом доме как будто не к месту, но она их любила. Дэвид хотел фотографии природы – реальные образы гор, долин и рек, – а не ее акриловые абстракции, но в конце концов сдался.

Она была слишком занята материнскими обязанностями, преподаванием и ведением финансов и лечения Ливии, чтобы рисовать новое, и думала, что займется этим потом, что, когда дети подрастут, станет проще. Но в седьмом классе у Нико начались проблемы в школе, его речь иногда становилась бессвязной, он стал приносить вместо пятерок тройки и со всеми ругаться. В том числе и дома, с Дэвидом, Энджи и даже с Норой. Школьный психолог решила, что дело в наркотиках или алкоголе и дала абсурдный совет посещать психотерапевта и встречи «Анонимных алкоголиков» для несовершеннолетних. Педиатр, зациклившийся на идиотском предположении об СДВГ, порекомендовал коррекцию поведения и медикаменты. Энджи и Дэвид выполняли все предписания, но ничего не менялось. Как бы усердно Нико ни занимался, он все равно проваливал контрольные; сколько бы он, такой компанейский мальчик, ни ходил к психотерапевту, он словно не мог прекратить со всеми ссориться. В ту зиму он начал пролетать мимо ворот на трассе для слалома и ни с того ни с сего падать, и Энджи поняла, что все серьезнее. Нико говорил, что видит ворота, но не может рассчитать, где они находятся. Начались хождения по узким специалистам, и в тот год Нико поставили кучу неверных диагнозов, пока Энджи с Дэвидом наконец не нашли врача, который посмотрел, как Нико неуклюже ходит, широко расставив ноги, и как у него дрожат руки, назначил анализ крови и поставил правильный диагноз.

Врач отправил Нико почитать в приемную и без обиняков, но не без сочувствия назвал Энджи и Дэвиду диагноз. Сказал, что хорея Гентингтона – тяжелая болезнь в любом возрасте, но особенно в подростковом. Здоровье Нико будет неуклонно ухудшаться, и никакое лечение не поможет затормозить болезнь. Они проговорили целый час, Энджи яростно конспектировала, а Дэвид мял в руках буклеты, которые протянул ему врач.

После этого Энджи уволилась и полностью посвятила себя заботам о здоровье Нико. Ему еще не нужен был круглосуточный уход, тогда он в целом функционировал, ходил в школу и пытался заниматься тем же, чем обычно, но она хотела быть готовой к переменам.

Но как объяснить все это Джулиану, как объяснить, какой стала жизнь после диагноза Нико? Как объяснить годы до этого, когда у нее была счастливая семья и нормальная жизнь, а ее секрет был надежно сокрыт? Как объяснить, почему она бросила Нью-Йорк, бросила его?

– Случились дети. – Только так она может ответить на вопрос Джулиана. – А когда Нико заболел, времени стало еще меньше. Мне не хотелось ходить по дому и вспоминать, что я могу рисовать, поэтому я убрала все картины в подвал.

– Твои прекрасные картины в подвале, – медленно говорит Джулиан. Он садится на диван и выглядит почти так же изумленно, как когда она забрала его из аэропорта и отвезла в больницу. – Но, Энджи… Они должны быть в какой-нибудь галерее, или ты… Не знаю. У тебя нет в городе мастерской? Или дома?

В груди Энджи клокочет истерический смех, горький смех, который она, не в силах сдержаться, выплевывает, который угрожает так тяжело налаженной за последние несколько месяцев эмоциональной стабильности.

– Какой мастерской? Ты вообще представляешь, каково это – иметь двоих детей и две работы? А потом у одного диагностируют депрессию, а у другого – непонятную смертельную болезнь? Представляешь, сколько мы потратили на лечение Нико и сколько времени у меня занимало возить его по врачам?

– Да, но…

– Нет здесь никаких но, Джулиан. И к твоему сведению, все, что я делала для… Все, что я делала для детей, – я этого хотела. Это сознательный выбор – быть рядом с ними. – Проблема в том, что Энджи не знала, чего это будет ей стоить и сколько себя она потеряет в процессе.

– Энджи, я не говорю, что ты не хотела. Я знаю, что ты прекрасная мать. Я всегда знал, что ты такой будешь.

За окном щебечут птицы: сидят в кустах и на деревьях, перелетают с одной кормушки на другую, – Нико уже нет, но Дэвид все равно их наполняет. Энджи терпеть не может этих птиц и их щебет. Ей просто хочется немного тишины.

– У тебя нет детей, поэтому тебе не понять, но ради детей можно сделать все. Все что угодно. Даже отдать за них жизнь.

Сказав эти слова, она тут же о них жалеет. Джулиан всегда хотел детей. Сильнее, чем она. Он несколько раз делал ей предложение, придумывал четверым детям, которых хотел, имена (Габриэль и Николас, Анжела и Грейс), наблюдал за семьями на игровых площадках, когда они с Энджи сидели на скамейке в парке. Это она тогда была не готова. Джулиан смотрит в пол: так он делает, когда его что-то ранит.

– Может, тебе снова начать рисовать? – говорит он, поднимая голову и глядя в окно, откуда доносится птичья какофония. Он встает, отталкиваясь от дивана руками, будто в ногах нет на это сил. – Может, это придало бы тебе спокойствия. У тебя сейчас трудный период.

– Джулиан, прости. Я не то хотела сказать.

Он смотрит на Энджи, и на его лице разворачивается боль. Он не говорит: «Все нормально», а только:

– Увидимся на слушании показаний на следующей неделе.

На пороге он, стоя к ней спиной, чуть колеблется, а затем выходит и, не оглядываясь, закрывает за собой дверь.

Энджи остается стоять посреди гостиной, будто примерзла к полу. Она и не думала, что может быть такой же жестокой, как мать. Она не просто кого-то обидела, она обидела человека, которого когда-то любила, которого, возможно, любит до сих пор. Она смотрит на дверь, отделяющую ее от Джулиана, – деревянный прямоугольник, весь в щербинках и царапинах от того, что всю жизнь в него входили и выходили люди, – и закрывает глаза.

13. Март 2017 г

В день, когда будут заслушивать показания, Игнасио везет Нору в суд в Лоджполе. Он молчит, сидя за рулем, Нора молчит, сидя за плексигласовой перегородкой. Шериф велел Игнасио не снимать с Норы наручники, но ехать три часа, поэтому он их снимает. Ее запястья кажутся слишком хрупкими для тяжелых наручников. Как и для тяжелого пистолета, но об этом Игнасио старается не думать. В центре содержания полно неблагополучных детей, это правда, но от того, как с ними обращается пенитенциарная система, они не становятся