Зарубежный детектив-2026-8 - Кит Даффилд

лестнице, то не встречаю никого на своем пути, но слышу, как в гостиной разговаривают и смеются гости. По всему отелю разносится аппетитный запах тушеного в пиве мяса с овощами. После уборки всех номеров, кроме комнаты Тревора, я вешаю запасной служебный ключ на крючок позади стойки, затем, обойдя кругом здание гостиницы, отношу мешки с мусором к бакам. Я держусь на приличном расстоянии от задней стены и с опаской поглядываю на крышу. Не хочу даже думать о том, что могло бы произойти, если бы не Джо.

Зевая, я выбрасываю мешки в мусорный бак. Мне надо поспать. Дэвид еще не обратил внимания на мою усталость, но это лишь вопрос времени. Нужно быть собраннее, или я начну ошибаться. Уже сегодня во время уборки я никак не могла вспомнить, меняла ли постельное белье в номере Фионы или нет. Только когда откинула одеяло и увидела туго заправленную простыню, я поняла, что все же поменяла.

Выпью кофе, а после обеда немного вздремну, успокаиваю я себя по пути к входной двери. Но стоит мне войти, как Дэвид, стоящий у стойки вместе с Тревором Морганом, зовет меня:

– Анна, можно тебя на пару слов?

– Конечно. – Я подхожу ближе, и мое сердце замирает. Дэвид такой серьезный. Тревор тоже. Я показываю им на свою мокрую куртку. – Сейчас, только разденусь.

– Ты же прибирала номера сегодня утром, верно? – спрашивает Дэвид, пока я стягиваю с себя куртку и вешаю ее на крючок, а затем снимаю ботинки и надеваю рабочие туфли.

– Да. Я вышла из последнего номера где-то… – Я смотрю на свои часы. – Где-то двадцать минут назад. Что-то не так?

– Вы заходили в мой номер, – говорит Тревор. – А я ведь предупреждал Дэвида, что мне не нужна уборка.

Волосы Тревора зачесаны назад, а свитер на плечах кажется более темным, как будто дождь промочил его куртку насквозь. Я не слышала, как он вернулся в отель. Наверное, пришел, пока я выносила мусор.

Тревор напряженно смотрит на меня из-за очков своими маленькими, темными, похожими на бусинки глазами. Я перевожу взгляд на Дэвида. Его приподнятые брови выражают скорее сочувствие, чем удивление. Он считает, что Тревор делает из мухи слона.

– Я не убиралась у вас. Даже дверь не открывала.

– Тогда кто сложил мои полотенца?

– Что, простите?

– Кто-то зашел в мой номер и сложил полотенца, которые висели в душевой кабине.

– Не знаю, как так вышло, но это сделала не я. Как я уже говорила, сегодня меня в вашем номере не было.

Дэвид пожимает плечами, как бы говоря, что он тоже туда не заходил.

– Вы взяли у меня кое-что. – Тревор протягивает мне руку. – И я хочу, чтобы вы это вернули.

– У вас там все хорошо? – В дверях показывается Кристин Сомс, на ее лице читается любопытство. – Я услышала разговор на повышенных тонах и решила спросить…

– Все в порядке, Кристин. Спасибо. – Дэвид слегка машет рукой, чтобы она ушла.

Мы молча ждем, пока закроется дверь. Затем я снова обращаюсь к Тревору:

– Что пропало из вашего номера?

– Одна вещь. Она стояла на прикроватном столике.

– Что именно?

– Вы сами знаете.

– Но я и правда не знаю. – Я в ужасе смотрю на Дэвида, ведь меня только что обвинили в краже. – Клянусь богом, я не заходила в ваш номер и ничего оттуда не брала.

– Мистер Морган, я уже говорил вам. – Голос Дэвида звучит гораздо спокойнее и размереннее моего. – Вещь, которую вы потеряли, вполне могла упасть за кровать, например. Если бы вы сказали, что именно пропало, мы помогли бы вам это поискать.

При взгляде на Дэвида темные глаза Тревора наливаются злобой, а его пухлое, одутловатое лицо мрачнеет.

– Я не хочу, чтобы кто-то входил в мой номер. Ни вы, ни она, ни кто-либо другой. Я просто хочу, чтобы пропажу вернули.

Мне становится не по себе. Кража личных вещей постояльцев грозит увольнением, а у меня и так трехмесячный испытательный срок. Если Дэвид воспримет слова Тревора всерьез, я могу отправиться домой уже на следующем пароме.

– Повторяю вам, меня не было в вашем…

Дэвид останавливает меня резким взмахом руки. Когда он дотрагивается до своих губ, я, глядя в пол, заставляю себя замолчать.

– Мистер Морган, мне очень жаль, что пропали ваши вещи, – спокойно говорит Дэвид, – но у меня нет никаких причин полагать, что Анна вошла к вам в номер, несмотря на мое предупреждение. К тому же я не думаю, что она могла что-то взять. Анна новенькая, но я ей доверяю, и если она утверждает, что ничего не брала, то я склонен поверить ей на слово.

Мне сразу становится легче, и я выдыхаю. Он верит мне. Слава богу. Я поднимаю глаза на Тревора. Тот сурово и холодно смотрит на Дэвида сверху вниз. Дэвид выдерживает его взгляд. Он натянуто улыбается и произносит:

– Если я могу вам чем-нибудь помочь, пожалуйста, скажите. Если нет, увидимся за обедом. Он будет подан в столовую через полчаса.

Тревор пристально смотрит на него еще несколько секунд, затем резко разворачивается и, громко топая по лестнице, уходит на второй этаж.

– Анна, – зовет меня Дэвид, когда шаги Тревора стихают, и мне ужасно хочется обнять его и поцеловать в шершавую румяную щеку.

Но я сдерживаюсь и говорю лишь:

– Я правда не заходила к нему.

– Я знаю. – Он жестом подзывает меня поближе и тихо добавляет: – Думаю, это сделал кто-то другой.

16

Мохаммед

Мохаммед смотрит на подвесной потолок и считает количество плиток, пока врач разговаривает с его родителями. Те же слова сказал ему доктор Ньюман пару дней назад. Они звучат как приговор: перелом позвоночника, повреждение грудных нервов, пребывание в больнице от трех до девяти месяцев, трудно дать точный прогноз. Еще примерно два года понадобится для полного восстановления, хотя есть подозрение на параплегию – разновидность паралича, при которой наблюдается неподвижность нижней половины тела.

Он слышит тихий стон матери и низкий, раскатистый голос отца, задающего врачу вопрос за вопросом. По щеке Мохаммеда медленно катится одинокая слеза.

– Все хорошо, милый.

Наклоняясь над ним, мать нежно промакивает его лицо рукавом кардигана. Мохаммед снова чувствует себя ребенком. Нет, не ребенком. Ребенок хотя бы может убежать и спрятаться. Он скорее похож на амебу или живой труп. На мозг, заключенный в неподвижном теле, которое не будет его слушаться, как бы он ни кричал на него.

Хуже всего руки. Не его, а их: медсестер, врачей, родителей. Он и раньше не особо любил чужие прикосновения: сторонился объятий, морщился от