Зарубежный детектив-2026-8 - Кит Даффилд

рукопожатий и похлопываний по спине. Теперь же его постоянно трогают, гладят, двигают с места на место, с его лица утирают слезы, и он никак не может возразить. Здесь он вынужден терпеть все это, ведь он якобы должен быть благодарен за то, что остался жив. Благодарен, да? Еще одна слезинка скатывается по его лицу и исчезает где-то в волосах на виске. Он прикован к инвалидному креслу на всю оставшуюся жизнь. Он больше никогда не сможет ходить, бегать, кататься на лыжах или велосипеде.

– Мо, пожалуйста, не плачь.

Мать еще раз промакивает его слезу, затем проводит рукой по его волосам. Она гладит, гладит, гладит их, будто он какая-то собака, но Мохаммед не сопротивляется. Ведь он понимает, что ей от этого становится легче.

– Где бабушка? – спрашивает он.

Из всей его семьи именно бабушка первой пришла к нему после аварии – родное лицо после череды медсестер, врачей и полицейских. Ее присутствие приносило ему большее облегчение, чем сильные обезболивающие, которые кололи и вводили в его тело. Именно бабушка была его спасительным маяком. Она полная противоположность своей дочери: та нервная, впечатлительная, капризная, а бабушка спокойная, жесткая, надежная. Он ни разу в жизни не видел, чтобы бабушка плакала. Даже когда умер дедушка, и когда ей пришлось бороться с болезнью, и в тот день, когда она, глядя ему в глаза, спросила, как он себя чувствует. Он знал, что может поделиться с бабушкой правдой, потому что она не отвернется от него и не осудит.

– Я злюсь, – признался он ей. – Так сильно злюсь, что готов закричать.

– Все хорошо. Это нормально.

– Неужели? – огрызнулся он. – Знаешь, что я сказал врачу, когда тот сообщил мне, что Фредди погиб? Я сказал, что завидую. Что я тоже хотел бы умереть.

– А сейчас все еще хочешь? – Бабушка пристально смотрела на него спокойным, хладнокровным взглядом.

– Нет.

Выражение ее лица чуть-чуть смягчилось, а крепко сжатые на коленях руки немного расслабились.

– Бабушка сегодня не смогла прийти, – отвечает мать. – Но она передает тебе привет. И Тим тоже. Он сказал, что ты можешь восстанавливаться столько, сколько нужно. А еще сказал, что Анна больше у них не работает…

Мать замолкает и прижимает руку ко рту. Она не должна была этого говорить.

– Мам, ну пожалуйста. Я же просил тебя ее не упоминать.

И почему всем так хочется поговорить с ним об Анне? Словно игра в прятки: он прячется от нее, а она его находит. Хотя нет, скорее изводит. Лишь Анне удалось уйти целой и невредимой. Буквально уйти из больницы.

В глубине души он понимает, что Анна не виновата в случившемся: она никак не могла предугадать, что водитель грузовика потеряет управление и влетит в их машину. Однако он не хочет видеть в ее глазах грусть, не хочет, чтобы она подходила к его постели и говорила, что ей очень жаль. Ему не нужно ее сочувствие. Ему вообще ничье сочувствие не нужно. Вот бы только уснуть и проснуться дома, в своей постели, там, в прошлой жизни. Но все же бодрствование мучит его куда меньше сна. Сон дает надежду. Жестокую, очень жестокую надежду. Мохаммед уже сбился со счета, сколько раз ему снилось, как врач говорит, что случилось чудо, что он может идти домой, ведь его позвоночник на самом деле цел. Мохаммед сопротивляется сну не потому, что боится его, а потому, что просыпаться потом слишком больно.

17

Анна

5 июня, вторник

Четвертый день шторма

– Ключ не нашелся? – спрашиваю я Дэвида, пока мы несем из кухни в столовую целую гору тарелок, мисок и столовых приборов.

Пришло время завтрака. Сегодня четвертый день пребывания гостей на Раме, а за окном молнии и темные тучи. Еще и ветер такой, что меня чуть не сдуло, едва я открыла входную дверь. Те, кто надеялся этим утром выйти на прогулку, будут ужасно разочарованы.

Дэвид качает головой:

– Нет, не нашелся. Ты проверила все свои карманы, да?

– Я же говорила, что повесила его обратно на крючок.

Вчера перед обедом, после того, как Тревор, топая, поднялся в свой номер, Дэвид спросил меня, где запасной служебный ключ. Он показал мне звенящую связку, висящую на цепочке у него на поясе. В этой связке все ключи от отеля. Запасные же, включая тот, которым я открываю номера, мы обычно вешаем на доску за стойкой.

– Он здесь, на…

Я показала на доску. Верхний левый крючок был пуст.

– Но я же точно… – Забежав за стойку, я проверила ковер, стол и все ящики. – Дэвид, я повесила его на место. Как раз перед тем, как вынести мусор.

– Ты не могла случайно уронить его в мусорный бак?

– Уверена, что нет.

Но на самом деле я не была полностью в этом уверена. Если я сомневалась, поменяла ли постель Фионы, то могла легко забыть, куда дела ключ. Недостаток сна не только ослабил меня физически, но и сыграл злую шутку с моим разумом. Под присмотром Дэвида я проверила пальто и карманы рабочих брюк. Потом он терпеливо ждал меня внизу, пока я рылась в шкафах с бельем и чистящими средствами. Когда мне пришлось одеться и выйти к мусорным бакам, Дэвид не упрекнул меня и не отпустил ни единого комментария по этому поводу. Когда я, слегка пахнущая тухлой едой, вернулась ни с чем, он пожал плечами:

– Уверен, ключ найдется.

– Но что, если кто-то из гостей взял его и открыл номер Тревора? – шепотом спросила я, когда на пороге гостиной вдруг появился Джо.

Выйдя в вестибюль, он кивнул нам и направился в уборную.

Кажется, мой вопрос не на шутку встревожил Дэвида.

– Тогда этот кто-то сможет проникнуть во все номера отеля.

Я знаю, Дэвид и сейчас беспокоится насчет ключа. Это видно по тому, как он горбится. А еще всякий раз, когда он думает, что на него никто не смотрит, его лицо становится сосредоточенным и каким-то огорченным. Нужно сменить тему.

– А ты знал, что шторм разойдется настолько сильно?

Я ставлю тарелки и миски на сервант. Он делает то же самое и слегка косится на меня.

– Конечно знал. На Раме всегда приходится следить за погодой, без этого никак. Но бизнес есть бизнес. Если бы я предупреждал туристов о каждом шторме, то уже давно разорился бы и уехал отсюда. К концу тура буря должна стихнуть, и нашим гостям еще может повезти. Погуляют денек-другой, если грязь их не смутит.

– А ты ведь в курсе, что у нас теперь не работает