Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон

— Эта крошка для тебя что-то значит?

Я колебался, пытаясь сформулировать ответ.

Ральф поднял руку.

— Забудь, vato. Сколько лет я тебя знаю?

Такой вопрос, прозвучавший из уст любого другого человека, вызвал бы у меня раздражение. Но Ральф задал его настолько естественно, а его улыбка оставалась такой искренней, что я не мог не улыбнуться в ответ.

— Очень давно.

— Вот именно.

Миранда вернулась к нам, обремененная дарами для мертвых, но я видел, что она заметно расслабилась и на ее губах появилась осторожная улыбка. Она последовала за мамой Аргуэлло, которая направилась к могиле следующего родственника.

— Ты идешь? — спросила у меня Миранда, оглядываясь.

Мы навестили Иветт, могила которой находилась довольно далеко. На ней стоял вертикальный кусок белого мрамора, грубо обработанный по краям. Камень почти полностью поглотила крупная пираканта,[504] и ее ветви, усыпанные крупными красными ягодами, тянулись в разные стороны, словно щупальца осьминога.

В соседнем ряду вырыли новую могилу. Рядом стоял одинокий экскаватор, выкопавший яму размером в гроб.

Я уставился на экскаватор.

Миранда помогла маме Аргуэлло разложить одеяло рядом с могилой и расставить бумажные тарелки с коричным печеньем и чашки с горячим чаем, пахнущим лимоном.

Холодный ветер уносил поднимающийся над чашками пар. Мама Аргуэлло поставила тарелку и чашку на могилу Иветт и принялась рассказывать могильному камню про успехи Келли в колледже.

Ральф молча слушал.

Миранда качала головой, оглядывая кладбище, — повсюду происходили похожие сцены, и по ее щекам снова потекли слезы.

— Сегодня еще ничего, — сказал ей Ральф. — Вот завтра будет настоящее безумие. Хуже, чем во время Фиесты.

Ошеломленная Миранда провела рукой по щеке.

— Я прожила в Сан-Антонио всю жизнь, но никогда… — Она покачала головой.

Ральф кивнул.

— Вот только в каком Сан-Антонио?

В нескольких футах от нас семья выбиралась из длинного черного лимузина. Бабушка в полусферических темных очках передвигалась с огромным трудом, словно вышла из дома престарелых после долгого перерыва. Ее сопровождала женщина с оранжевыми прядями в волосах, в розовом спортивном костюме и с множеством украшений. За ними следовала пара девочек-подростков, каждая в дорогом спортивном костюме, с уменьшенной копией материнской прически и украшений.

Они подошли к бело-зеленой могиле, на которой лежал венок с логотипом «Оклендских атлетов».[505] На могильной плите стояла фотография в цветочной рамке — юноша в открытом гробу, в футболке своей команды, с лицом цвета белого шелка, с аккуратными усиками и гордым выражением застывшего лица. Гангстер. Ему было лет пятнадцать.

— У Ральфа неподалеку есть домик, который он снимает, — сказал я. — Мне и прежде доводилось им пользоваться.

Миранда оглядела кладбище и окрестности — маленькие магазинчики, разноцветные однокомнатные домики. Слезы продолжали катиться по ее щекам.

— А это безопасно?

Ральф беззвучно рассмеялся.

— Никто из тех, кого ты знаешь, никогда сюда не заглянет, — сказал я. — В этом смысл нашей затеи. Если ты останешься с Ральфом, тебе не будет грозить опасность.

Миранда немного подумала и посмотрела на маму Аргуэлло, которая протягивала ей чашку чая с лимоном.

— Хорошо, — сказала она.

И, словно ее время истекло, опустила голову и задрожала.

Мама Аргуэлло улыбнулась, словно не понимала, о чем мы говорили, и принялась рассказывать могильному камню Иветт, как замечательно, когда тебя навещают и какой чудесный свежий вкус у pan muerte[506] в этом году.

Глава 50

Когда я вернулся в дом девяносто по улице Куин-Энн, на крыльце меня поджидал пакет в золотой фольге размером с два стеклоблока.[507] На карточке было написано: «Это будет превосходно выглядеть на письменном столе в университете Сан-Антонио. Удачи тебе. С днем рождения».

Мамин почерк. Она не стала упоминать о моем отсутствии на ее приеме по случаю Хеллоуина — кстати, сегодня день рождения Треса. Внутри оказался «Риверсайд Чосер».[508] Новое издание. Книга за семьдесят пять долларов.

Я взял книгу в дом. Смотрел на предварительные наброски, которые сделал для пробной лекции два дня назад, но после вчерашней ночи мысль о ней выглядела абсурдной, ничтожной — и странным образом успокаивающей. Сегодня студенты пойдут на лекции. Старшие преподаватели зевают и пьют кофе, занимаются обычными скучными делами, от большинства из них не пахнет, как из пожарного депо. И всякий раз, когда они закрывают глаза, перед их мысленным взором не возникают почерневшие кости. Они не напевают песни, написанные недавно убитым автором.

С некоторой тоской я обнаружил, что мне хочется, чтобы моя пробная лекция прошла удачно.

Роберт Джонсон, естественно, спал на одежде, которую я собирался надеть, поэтому я исполнил фокус со скатертью. Роберт Джонсон сделал сальто, приземлился на ноги и бросил на меня свирепый взгляд. Мне пришлось потратить пять минут и рулон клейкой ленты, чтобы снять черную шерсть с белой рубашки. Еще пять минут ушло на завязывание галстука — естественно, с помощью Роберта Джонсона.

Все остальное прошло в тумане.

Насколько я понял, пробная лекция прошла удачно. Я выбрал «Жалобы Чосера своему пустому кошельку»[509] и использовал самые радикальные приемы времен моих семинаров — разбил класс на небольшие группы, попросил их прочитать стихотворение вслух, держа в руках свои бумажники, и предложил написать современную интерпретацию. Мы немного посмеялись, сравнивая Чосера с телефонным сборщиком пожертвований, потом попытались найти в среднеанглийском языке[510] аналог слову «выпить». Большинство студентов даже не спали.

Несмотря на выходной костюм, я выглядел так, словно проспал предыдущую ночь на полу, а утро провел на кладбище, но это было нормально. Большинство студентов ничем от меня не отличалось.

Профессор Митчелл долго тряс в коридоре мне руку и сказал, что уверен: я получу работу. Остальные профессора удалились молча. Они хмурились ничуть не меньше, чем во время беседы со мной. Быть может, изучение этимологии словечка «выпить» показалось им избыточным.

Я уехал с парковки для посетителей университета Сан-Антонио с легким звоном в ушах и пустотой в желудке и успел довольно далеко проехать по I-10 на невозможной скорости семьдесят миль в час, когда сообразил, что уже давно нахожусь на автостраде.

Я убрался оттуда на первом же съезде, остановился у ближайшего торгового центра и выключил зажигание. Довольно долго пытался успокоить сердцебиение, но у меня ничего не получалось.

Я никак не мог понять, что со мной происходит и откуда взялось ощущение, будто электрический генератор наматывает на ось мои кишки. Он никуда не двигался, не был ни к чему подсоединен, лишь производил никому не нужное электричество. Прошло еще несколько минут, прежде чем я сообразил,