Актер - Крис Макдональд

– Это безнадежно, – сказала она. Улыбнулась жутко, со странным недоумением в глазах, и бросилась обратно в вестибюль.

Я дошел до конца коридора, но в вестибюле Нины уже не было. Ко мне приближалась Несс с бутылкой шампанского в руке – вальяжная, с прежней невозмутимостью, пошатнувшейся было после стычки с Патриком. Поверх ее плеча я увидел, что в учительской горит свет, но проверять, забыли его выключить или Джонатан все-таки не уехал, не решился.

– Давай сегодня останемся здесь, – сказал я, когда Несс подошла ближе.

– Зачем? – Она прислонилась к двери, выдохнула колечко дыма.

– Я не могу поехать домой.

– Я не собираюсь с тобой спать.

– А разве не хочешь?

– Это плохая идея.

Я забрал у нее бутылку, и наши пальцы переплелись. Ванесса оглянулась на уходящих однокурсников и едва заметно кивнула.

– Только не там, – сказала она, имея в виду Зал № 1. – Мне из-за этого Иисуса кошмары будут сниться.

– Какие сны приснятся в смертном сне?

– Вот теперь я точно не буду с тобой спать. – Она закатила глаза и прошла мимо меня.

В кабинете Джонатана я сдвинул вместе два дивана, пока Ванесса расстегивала крючки и искала манекен, чтобы повесить платье. Она осталась в одном телесном купальнике, совершенно не смущаясь своей наготы. Я раздеваться не стал.

Несс сдернула покрывало с составленных штабелем стульев, легла на нашу импровизированную кровать и, докурив, накрылась. Я лег рядом.

Она взяла мое лицо в ладони и поцеловала, прижимаясь ко мне всем телом. Отстранилась.

– Спокойной ночи, – сказала она с игривой полуулыбкой, в которой читалось: да, но не сейчас.

– Спокойной ночи.

Я хотел взять ее за руку, но она перевернулась на другой бок. Тогда я достал из кармана пальто череп Дастина и стал смотреть на него, пока не провалился в сон.

– Гамлет.

Голос пробился ко мне сквозь сон. На пороге кабинета я увидел темный силуэт, но, когда проморгался, там уже никого не было. Я сел. Ванесса спала, обнимая диванную подушку. Где-то за окном по брусчатке застучали шаги. Я перевернулся на спину и, расслабившись, снова провалился в сон.

– Внимай мне.

Я повернулся к источнику голоса, но то был лишь ветер за окном. Цветы рододендрона колыхались в темноте, как актинии под водой. Я снова глянул на Ванессу; на подушке у ее рта темнело пятнышко слюны – несовершенство, которое лишь делало ее совершеннее. Я встал, подошел к двери и двинулся по коридору навстречу тусклому свету. Шкафчики возвышались в темноте вестибюля, как монолиты, засов на входных дверях подрагивал. Свет пробивался из щели под дверями Зала № 1. Я подошел и толкнул створки.

В зале звучала музыка – хор из «Реквиема» Форе. Свет не горел, но кто-то зажег все свечи вдоль стен. В центральном проходе лицом к сцене стоял темный силуэт; по прямой как палка спине я узнал Джонатана.

На сцене кто-то сидел за столом и писал. Подойдя ближе, я увидел, что это Патрик; на нем был дублет, в котором он играл Гамлета. Он весь вспотел, волосы торчали во все стороны, но в каждом движении читалась такая сосредоточенность, что он вовсе не походил на пьяного. Я понял, что это упражнение. Очередное упражнение, чтобы убедить Джонатана отдать роль ему. Я должен был злиться, но вместо этого не мог отвести взгляд; былое соперничество рассеивалось в воздухе вместе со свечным дымом. Его окружали какие-то чары, время застыло, и отвернуться было невозможно.

Джонатан глубоко вздохнул, почувствовав мое приближение; его взгляд тоже был прикован к сцене. Патрик дописал, отодвинул стул, поднялся. Сложил листок, спрятал в конверт и уставился на него с таким напряжением, что предугадать его дальнейшие действия было невозможно. Я ждал чего угодно: что он сейчас порвет конверт, или схватит его и спрячет в карман, или подожжет, – но спустя секунду, которая показалась мне вечностью, Патрик попятился от стола, словно испугался написанного.

Я остановился наравне с Джонатаном, отделенный от него рядом скамей, и заметил, что с балюстрады балкона над сценой свисает черная тряпка. Патрик обеими руками ухватился за спинку стула и какое-то время не двигался с места. А когда пошевелился, в его руках был уже не дешевый пластиковый стул: физическое усилие превратило его в тяжелое дубовое кресло, которое Патрик поволок через сцену. Я не понимал, к чему это все, даже когда он поставил стул под черной тряпкой. Но когда он забрался на стул с ногами и продел руку через петлю – теперь я уже видел, что это не забытые кем-то хореографические лосины, а что-то, что он привязал сам, – до меня дошло. В горле встал ком, я взглянул на Джонатана. Он завороженно наблюдал за происходящим.

Патрик подергал удавку, проверяя на прочность. Пробормотал молитву – слов было не разобрать – и повернулся к нам с хладнокровием, за которым металась плохо скрытая уязвимость. Лишившись привычной бравады, самоуверенности, харизмы, он изменился почти до неузнаваемости.

Патрик сунул голову в петлю и опустил глаза. Я вздохнул, уверенный, что упражнение окончено, что сейчас он выйдет из роли и снова станет Патриком, снимет удавку и слезет со стула, готовый услышать вердикт. Но он все стоял, опустив голову, с лихорадочным огнем в глазах, а его руки продолжали затягивать узел. Даже не глядя на Джонатана, я чувствовал, что он зачарован. То было подлинное преображение, которого он добивался от каждого из нас и, наверное, от всех студентов, когда-либо посещавших училище.

Мне казалось, что Патрик простоял так несколько часов – с удавкой на шее, с блестящим от пота лицом, то открывая, то закрывая глаза, полные животного отчаяния. Но тут он вопросительно посмотрел на Джонатана, и за личиной его персонажа проступила тень прежнего, умоляющего Патрика. Я повернулся к Джонатану, ожидая, что он скажет что-нибудь и остановит упражнение; я знал, что для этого достаточно одного его слова: «да», «ладно», любого звука, чего угодно.

Патрик качнулся вперед, и стул завис на двух ножках. Сердце у меня оборвалось, как будто я рухнул с высоты. Патрик посмотрел на меня, умоляя о помощи. Не знаю, видел ли он меня в полумраке, но я ничего не сделал. Я не мог. Это было упражнение Патрика для Джонатана. Я был уверен, что он его остановит. Что Патрик снимет удавку и слезет со стула, а там, может, и впрямь получит роль. Но лицо Джонатана оставалось тем