"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 - Котаро Исака

— Ты здесь, в Восточном Берлине? — Она отпила еще вина. Она нуждалась в алкоголе, и вино давало ей возможность успокоиться и присмотреться к нему. Он, казалось, стал еще моложе, чем она его помнила: волнистые волосы вились еще круче, а на загорелом лице отражалось искреннее волнение, когда он ждал ее реакции.

— Ну да. В «Шарите». И я знал, что ты не пропустишь «Вольного стрелка». Я хожу на каждое представление… я люблю тебя, Фиона, счастье мое. И я должен был найти тебя. — Он снова остановился.

— Ты ходил на каждый спектакль?

— Ты как-то сказала, что это твоя любимая опера.

— Пожалуй, что так. — Она не была в этом уверена; теперь она больше ни в чем не была уверена.

— Ты считаешь, что я сумасшедший? — спросил он. В своем черном смокинге с черным галстуком-бабочкой он выглядел типичным западным берлинцем. Перед ней стоял совсем другой Гарри Кеннеди, чем тот, которого она в последний раз видела в Лондоне, растерянный и смущенный. Но за его растерянностью, подавляя ее, чувствовались радость и гордость, что он снова нашел ее.

— Нет, конечно же нет, — сказала она.

Ее сдержанность внезапно заставила его встревожиться.

— У тебя кто-то есть?

— Только мой муж в Лондоне.

У него словно груз свалился с души.

— Когда я узнал, что ты оставила его, я понял, что должен найти тебя. Ты единственная, кого я когда-либо любил, Фиона. И ты это знаешь. — Он не сообщал ей об этом, а торжественно объявлял.

— Здесь не Лондон, — неловко сказала она, пытаясь привыкнуть к мысли, что он стоит перед ней.

— Скажи, что ты меня любишь. — Ему досталось столько тревог: он ждал от нее чего-то большего.

— Не надо. Все не так просто, Гарри. Тут я работаю на правительство.

— Кого волнует, на что или на кого ты работаешь?

Ну как он не может понять?

— Я перебежчица, Гарри.

— Меня не волнует, что ты делаешь. Мы снова вместе: только это и имеет для меня смысл.

— Прошу тебя, попытайся понять, с чем я сейчас связана.

В первый раз он успокоился настолько, чтобы приглядеться к ней и сказать:

— Что ты пытаешься сообщить мне, малышка?

— Если ты будешь видеться со мной, с твоей карьерой будет покончено. Ты потеряешь возможность вернуться в Лондон и занять то место, которое ты оставил.

— Пока ты со мной, меня ничто не волнует.

— Гарри, я не с тобой.

— Я люблю тебя… Я пойду на что угодно, я буду жить где угодно, буду ждать вечно. Я человек, который не отступает.

Взглянув на него, она улыбнулась, но ощутила, что улыбка у нее полна неуверенности. Она почувствовала один из своих приступов головной боли, и ей захотелось заплакать.

— Я не могу брать на себя никакой ответственности. Все изменилось, и я тоже.

— Ты говорила, что любишь меня, — сказал он с той укоризной, которую могут позволить себе только любовники.

Если бы только он наконец ушел!

— Может, и любила. Может быть, и люблю. Я не знаю. — Она говорила медленно и тихо. — Но сейчас я уверена лишь в одном: мне не под силу те осложнения, которые могут вызвать наши отношения.

— Тогда ничего не обещай. Я ничего не прошу. Я буду ждать. Но не проси меня, чтобы я перестал говорить тебе о своей любви. Этот запрет мне не вынести.

Прозвучал звонок на второе отделение. Германская склонность к порядку побудила всех присутствующих тут же двинуться в зал.

— Я не могу возвращаться на представление, — сказала она. — У меня голова кружится. Я должна подумать.

— Так давай отправимся в «Палас» и пообедаем.

— Ты пропустишь оперу.

— Я ее слушал уже девять раз, — мрачно ответил он.

Улыбнувшись, она посмотрела на часы.

— Подадут ли обед так поздно? — спросила она. — В этой части города жизнь замирает очень рано.

— Неизменно практичная Фиона. Да, обслужат и так поздно. Я был там два вечера назад. Дай мне номерок, и я возьму твое пальто.

«Палас-отель», стоящий на Унтер-ден-Линден, располагался не так далеко от Государственной оперы, и, несмотря на постоянно висящий над Берлином запах бурого угля, прогулка пошла ей на пользу. К тому времени, когда они заняли места в зале ресторана, к ней уже вернулось присущее ей спокойствие. Она не должна была позволять себе так теряться, даже от удивления. Но встреча с Гарри в Опере не только удивила ее: она продемонстрировала ей, как хрупко и непрочно ее положение здесь. Встреча потрясла ее просто физически. Сердце продолжало колотиться.

Она наблюдала за ним, пока он читал меню. Действительно ли она любит его? Не в этом ли кроется объяснение испытанного ею потрясения? Или же причина, по которой она была выведена из равновесия, носит более фундаментальный характер?

Что бы она ни испытывала по отношению к Гарри, это не имело ничего общего с той неколебимой и стойкой любовью, которую она чувствовала к своему дому, к своим детям и мужу. Отсутствие Гарри в ее жизни не вызывало таких сердечных мук, которые причиняла ей разлука с семьей, таких страданий, от которых она никогда не могла избавиться. Старая привязанность к Гарри была совсем иным, она не вызывала у нее внутреннего конфликта. Но она не могла отрицать, что чувство, которое она в свое время испытывала к Гарри, возбуждало ее до глубины души. Запрещенные эмоции, пронизанные физической тягой к нему, не имели ничего общего с тем, что она познала с Бернардом. Сидя по другую сторону стола от Гарри, она не могла отделаться от воспоминаний, когда еще не так давно