Мутные воды - Дженнифер Мурхэд

Я беру с раковины полотенце и прижимаю его к свежей ране.

Глупая, глупая, отчаявшаяся женщина.

Я забираюсь в односпальную кровать, прихватив вино и свою горестную коллекцию. Натягиваю тонкую простыню до подбородка и возвращаюсь мыслями к тому дню, когда вломилась на чердак, чтобы достать коробки и найти ту самую кассету. Я вспоминаю письмо, лежащее на кухонном столе в Форт-Уэрте, свое участие в шоу, Харпер Бьюмонт и то, как я рвала на себе блузку в прямом эфире. Затем вспоминаю предшествовавшую всему этому неделю, когда абсолютно ничего не происходило. Чего бы я не отдала, лишь бы вернуться в ту неделю!

Дрожь заново сотрясает мое тело. Мейбри. Она так никогда и не узнает, что не совершала убийства.

Я вытаскиваю телефон из-под одеяла и набираю номер Мейбри. Смех. «Оставьте сообщение». Я завершаю звонок и набираю номер снова и снова, пока слезы не затуманивают мой взгляд. Я бросаю телефон через всю комнату и с головой укрываюсь простыней. Мое тело содрогается, когда поток сдерживаемой скорби прорывается через брешь в моей дамбе. Слезы по маме и Мейбри. Слезы по маленькой девочке по имени Эмили. Слезы по моему неудавшемуся браку. Слезы по всем людям, которые считали, будто я действительно им помогаю. Я даже себе не могу помочь!

Призраки тетушек шепчут мне на ухо слова о спасении. В то утро, когда я попросила маму раздобыть нам машину, она вернулась с размазанной по лицу красной помадой, держа в руке ключи от нашего старого автофургона. Мы с Мейбри обняли тетушек на прощание, а мама перегнулась внутрь машины через окно с пассажирской стороны и сунула что-то в бардачок.

Я села за руль. Мейбри забралась на переднее сиденье, а мама улеглась на заднее. Я заглянула в открытый бардачок. Внутри лежала пачка денег. Я захлопнула его, убеждая себя, что это страховая выплата, хотя в глубине души знала, что это не так.

Как бы я ни хотела уехать из Брокен-Байу и забыть обо всем, что я натворила, меня так и подмывало распахнуть дверцу и бегом помчаться к дому Трэвиса, но драгоценный груз рядом со мной удерживал меня на месте.

Перл закричала вслед:

– Я буду молиться за ваше спасение!

Когда мы уезжали из Брокен-Байу, в машине не звучали песни Хэнка Уильямса-младшего или Лоретты Линн. Нас провожали только цикады, козодои и золотое солнце над байу. Мама вырубилась, так и не выпустив изо рта сигарету, еще до того, как мы добрались до Бассейна Атчафалайя. Я махнула Мейбри, чтобы она забрала у мамы сигарету. Она перегнулась через спинку переднего сиденья и вытащила ее из маминого рта. Затем поднесла к собственным губам и затянулась. Кашляя и сердито глядя на маму, она опустила окно и выбросила сигарету, резко взмахнув маленькой рукой – в свои двенадцать лет она еще не пробовала курить. Я протянула правую руку поверх спинки сиденья, и Мейбри перебралась на мою сторону, опустив мне на плечо голову – легонькую, маленькую, почти как у младенца.

– Люблю тебя, сестренка, – прошептала она.

Я погладила ее по волосам.

– Я тоже тебя люблю.

Затем я резко нажала на газ, и мы убрались оттуда ко всем чертям.

Глава 20

Когда на следующее утро я захожу в «Напитки и закуски у Тейлора», Эрмина стоит за кассой. Она бросает на меня один-единственный взгляд и провожает к столику в стороне от других, щелчком пальцев приказывая, чтобы официантка налила мне кофе. Кофе крепкий и горячий, он унимает дрожь в руках. Эрмина садится на стул рядом со мной. Она не говорит ни слова, только поглаживает мою руку.

Глаза у меня сухие и соленые от долгого плача, а грудь словно наполнена песком. Я кусаю нижнюю губу, чтобы помешать слезам пролиться снова.

– Хочешь поговорить об этом – чем бы оно ни было? – Она смотрит на мое лицо, на мои спутанные волосы, на мою грязную одежду.

Я пожимаю плечами.

– Милая, что случилось?

– Мейбри. – Это имя ложится на язык свинцовой тяжестью.

– Ох, дорогая… Мы все так горевали, когда узнали о ее смерти. Это ужасная трагедия. Когда твоя мама позвонила твоим двоюродным бабушкам и рассказала им, они были вне себя от горя.

– Мама позвонила им?

– Да. Но далеко не сразу. Уже после мемориальной службы. Я хотела сказать тебе что-нибудь, когда увидела тебя в то утро, но ты выглядела так хорошо, что я решила не трогать тебя – мне показалось, что ты в полном порядке.

Я смотрю ей в глаза. Слезы текут по щекам.

– Я не в порядке.

Несколько местных жителей сидят у дальней стойки, поглощая завтрак, в воздухе висит тяжелая тишина и запах жареного бекона.

Эрмина прищуривается, глядя на стойку, а затем на меня.

– Моя квартира там, наверху. – Она указывает в потолок. – Может, поднимешься туда, а я принесу тебе завтрак?

Черная лестница крутая, с неровными ступеньками, и я удивляюсь, как Эрмина преодолевает ее каждый день. Наверху обнаруживается маленькая площадка и одна-единственная дверь. Она не заперта.

Дверь ведет в небольшую гостиную. Свет льется сквозь огромное окно в дальней стене. Напротив окна стоит маленький диван, перед ним два кресла-шезлонга. На каждом из кресел спит кот, свернувшись калачиком и греясь в солнечных лучах. Один из них поднимает серую голову, смотрит на меня, укладывается снова. Справа размещается открытая кухня, отделенная от гостиной барной стойкой. Повсюду виднеются фотографии. На большинстве из них Эрмина с внуками – такое впечатление, что их целая спортивная команда. Ни одна из фотографий не выглядит постановочной. И Эрмина, и дети на этих фото улыбаются, смеются, хохочут – на пляже, в этой самой гостиной, перед стойкой «Напитков и закусок у Тейлора». На глаза мне попадается фотография, на которой Эрмина и мистер Тейлор стоят за кассой внизу. Я собственными глазами видела, с какой любовью они смотрели друг на друга. Даже Мейбри запечатлела это на своих рисунках. Я закрываю глаза. Сглатываю ком в горле. Открываю их.

Я усаживаюсь на одну из барных табуреток у стойки. В помещении тихо и тепло. Здесь нет телевизоров. Слышен только щебет птиц за окном.

Эрмина открывает дверь и входит, держа в руках поднос. Она ставит его на стойку передо мной.

– Ешь, – говорит она. – Не смей умирать у меня на глазах.

Мне предлагается тарелка с пышными булочками и соусом и двумя кусочками хрустящего бекона. Мой желудок урчит.