Гранитная гавань - Питер Николс

него, с момента, когда Моргана начала требовать кесарево сечение, – Алекс боялся за свою дочь. Он предполагал, что это экзистенциальный страх каждого родителя, но он не мог себе представить, что его охватит такая постоянная тревога за ее безопасность. Потом Моргана с ним развелась, и с тех пор он боялся, что с Софи что-то случится. Долгое время он видел ее только по выходным, а в промежутках между этими моментами он чувствовал себя бессильным помочь ей, защитить ее.

Научившись говорить «папа, я тебя люблю», она перестала говорить «папа, я без тебя не могу» и, кажется, больше уже никогда и не повторяла этих слов. Но ему с каждым годом становилось без нее все тяжелее и тяжелее, и это пугало. Что, если с ней что-то случится? Что, если в школе будет стрельба? Он рассказал психотерапевту о своем страхе, и она объяснила, что это нормально, что такой страх испытывает каждый родитель. Ему снится, сказал он, что к нему в дом приходят какие-то люди и забирают Софи, – это тоже нормально? Наши нормальные страхи могут по-разному выражаться, ответила психотерапевт. Когда Алекс стал полицейским, начал носить с собой оружие и держать при себе, эти сны – как кто-то приходит за ней к нему домой – прекратились.

Но теперь все его страхи стали реальностью. И они с дочерью нуждались друг в друге сильнее, чем когда бы то ни было.

– Ради всего святого, Моргана… – Он встал рядом с ней, спиной к остальным, и постарался взять себя в руки. – Я работаю над этим. Я ее найду. Я сообщу тебе сразу же, как только что-нибудь узнаю. Но мне нужно, чтобы ты оставила меня в покое. Дай мне сделать свою работу.

Моргана развернулась и зашагала прочь. Он снова попытался дозвониться до Изабель. И снова не смог.

– Марк, оставайся возле фургона, – велел он. – Отправь кого-нибудь ко мне домой. Там не заперто. Пусть войдут внутрь, поищут Софи и Итана, какое-то время там побудут.

– Хорошо. Где будешь ты?

– Я еду домой к Доррам.

60

Открыв глаза, Итан увидел руки, нависшие над его лицом. Сложенные чашечкой, будто в молитве. Руки раздвинулись, и показались два выпученных глаза, широкий рот, пятнистая кожа…

Что за… Лягушка?

Руки медленно повернули земноводное в воздухе, давая Итану и лягушке как следует друг друга рассмотреть.

Большой палец надавил на голову лягушки. Над ее глазом показались белые капли. Руки отодвинулись.

Итан попытался закричать, но мог только хрипеть – его рот был заклеен скотчем. Он лежал, распростертый, его запястья и лодыжки были чем-то стянуты. Попытался оглядеться, и – ГОСПОДИ, ЕГО ШЕЯ, стреляющая боль в шее, плече и голове… Он вспомнил, как машина врезалась в них сзади… Где Софи?

Итан начал задыхаться. Мокрая рука хлопнула его по лицу, зажала ноздри. Несколько секунд он вообще не мог дышать – извивался, издавал звуки горлом. Наконец с его рта сорвали скотч. Когда он открыл рот, принялся жадно глотать им воздух, туда ткнулся толстый грубый палец, провел по языку, под языком, вокруг рта, нанося густую жижу, похожую на жидкий клей. Привкус был горьким.

Толстый палец с острым ногтем двигался, царапал его небо, растирал жижу по его зубам, деснам, слюнным железам под языком. Он попытался отдернуть голову – ЧЕРТ, ШЕЯ! – но что-то прижимало ее к земле.

Он подумал, что надо вцепиться в палец зубами, но тут ему вновь заклеили скотчем рот. Пальцы разжались, освободив ноздри. Его грудь вздымалась, когда он втягивал воздух, вместе с тем задыхаясь от горького, ужасного вкуса во рту. Он никак не мог избавиться от этого вкуса. Его щеки раздувались, из ноздрей текли сопли, легкие втягивали их обратно. Он попытался не глотать, но рефлекс взял верх. Желудок и горло свело спазмами, он вдохнул горький поток и подумал, что сейчас умрет.

И тогда ему на живот легла рука. Надавила сильнее.

Сначала это просто было слабое ощущение. Сосредоточенное в одном месте, как внезапный глубокий зуд… Этот зуд быстро усиливался, становился сильнее, глубже, теперь это был не зуд, а – он мог чувствовать это, осознавать это ощущение – глубокий порез на коже, острая обжигающая линия, идущая вниз по – внутрь – его живота…

Господи-господи-господи…

Его тело извивалось по собственной воле. Пыталось вырваться из пут, державших запястья и лодыжки, пыталось отодвинуться – из заклеенного рта рвался крик, раздувая щеки, выливаясь из носа, распирая голову, ревя в горле и ушах:

«ГОСПОДИ-ГОСПОДИ-ГОСПОДИ-ПУСТЬ-ЭТО-ЗАКОНЧИТСЯ-ПОЖАЛУЙСТА-ПУСТЬ-ЭТО-ЗАКОНЧИТСЯ!..»

61

Стальное дамасское лезвие разрезало кожу так легко, будто он раскрыл пакет с застежкой-молнией. Новенький, специально по этому случаю купленный нож он заточил сперва на арканзасском камне, а затем на мягком кожаном ремне. Он прошел так гладко, что в первые секунды не было даже крови – лишь белая буква V, которая стала чуть шире, когда молодая кожа наполнила ее ручейком. Идеальный разрез, тонкая линия, начавшая светиться красным на гладкой бледной поверхности, лишь слегка покрытой волосками.

Единственное, в чем заключалось трудность, – в сильных сокращениях мышц живота, поднимавших и опускавших поверхность с внезапными толчками и падениями, которые другая рука, его правая рука, даже сильно надавливая, не могла остановить. Он старался делать все так же аккуратно, как и в начале, но вскоре в углублении скопилось слишком много крови. Пришлось остановиться, стереть кровь, внимательно осмотреть свою работу.

Он прорезал пупок, едва чувствуя ножом и рукой изменение толщины, и остановился на несколько сантиметров ниже.

Теперь с ним был Иван. Видел его глазами, держал нож его рукой, вел ее вниз. Хороший разрез, мистер. Сделай его чистым и точным.

Его не отвлекали шум и судорожные движения мальчика под его сильными руками. Стоны и движения ослабли, когда он вспорол мышцы живота, – теперь мальчик уже не мог ерзать туловищем. Крови стало меньше. Он стер ее. Никаких органов он не задел. Отверстие наконец-то было прорезано сверху донизу.

Он увидел, что у мальчика внутри. В такие моменты он всегда вспоминал лягушку на уроке мистера Уильямса. Этот урок дал ему больше, чем мистер Уильямс мог себе представить.

Он вынул жабу из маленького ведерка, куда поместил ее, пока работал. Она была небольшой. Он расширил разрез, просунув пальцы и повернув руку вбок, и втолкнул жабу внутрь. Мышцы сомкнулись над ней, и она не могла вырваться раньше срока. Ничего, подумал он, жабе там будет хорошо. Тепло, но не слишком. Не как на камне под солнцем.

Звуки, которые издавал мальчик, давно уже