Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

чуть не убила их, не только оставила шрамы на коже, но и вселила в них негасимый свет, вечный блеск, окутала черным фосфоресцирующим ореолом, невидимым чужому глазу, как и магнитное поле, появившееся вокруг пострадавших.

Энди однажды сама с этим столкнулась, а потому верила, хотя и не так истово, как раньше.

Как-то раз Стивен пять дней кряду просидел в темной комнате в поисках волшебного света.

– Я знал, что ей понравится, – кивает Стивен.

– Белла сказала, скоро пойдет дождь. Это ведь хорошо для твоих растений?

– Может, и так, – говорит он. У него на улице стоят пять 55-галлонных бочек, а в оранжерею от вестингхаусовского пропанового генератора на двенадцать тысяч ватт проведен свет и система автоматического полива. У Энди же есть маленькая солнечная батарея, позволяющая заряжать то и дело умирающие телефоны и детекторы молнии. Даже простенький сотовый Руби, купленный только для экстренных вызовов, не может продержаться дольше пяти часов. – В воде, которую нам доставляют из Хила-Бенда, полно химикатов, солей и всего в таком духе. Приходится ее кипятить. А дождевая часто с кислотами, бактериями и прочим, так что тоже не вариант. Моим растениям нужна особая тепличная среда, поэтому сгодится либо дистиллированная, либо вода обратного осмоса.

– Тогда тебе, похоже, придется и ее привозить, – отмечает Энди.

– Разберемся.

– Как и всегда, – опять улыбается она и нежно кладет ладонь ему на руку, исподтишка разглядывая маленькую захламленную переднюю и кухоньку, где на всех возможных поверхностях лежат замызганные книги, заметки или заброшенные, наполовину законченные творения. Старые аквариумы, компьютеры, аналоговые синтезаторы. Растянутые под потолком красные гирлянды из целой сотни огоньков. Огромная доска с мелом, исписанная уравнениями, и даже разобранный тренажер, из которого получился странный друидический тотем.

Окна закрыты запылившейся алюминиевой фольгой и занавешены уставшими шторами.

Энди видит все это барахло, хаос, беспорядок, продукт обнаженного сознания или разрушающегося разума. Поэтому она и не глядит открыто Стивену в лицо или на запястья, высматривая явные признаки, что он скоро опять запрется в темной комнате, как в те времена, когда он самозабвенно искал внутри себя свет и пытался сбежать из виртуальной реальности. Именно Энди его тогда и нашла, вызвала скорую, привела в чувство. К счастью, больше Стивен никуда не прятался. Но когда в Техасе ни у них обоих, ни у всего клуба ничего не сложилось, он отправился за ней в Нью-Корнелию – и единственный во всем мире знал, где искать Энди. А она единственная во всем мире знала, где искать его, когда он теряется в собственной голове.

Энди понимает, что Стивен, вероятно, влюблен в нее, и переживает, что никогда не ответит ему взаимностью.

– Не терпится их увидеть, Стивен, – говорит Энди. – Наверняка они очень красивые, удивительные.

Глава 5

НЬЮ-КОРНЕЛИЯ, АРИЗОНА

Закат – самое насыщенный момент в пустыне.

Небо темнеет сначала по краям, как лепестки цветка пикоти, из светло-голубого становится кобальтовым, затем лазурным, потом – индиго. Дальше на густеющем бархате тут и там вспыхивают звезды – мерцают, как автомобильные фары на мосту.

Но еще до этого угасания небо похоже на букет диких цветов: вот розовый рододендрон, вот оранжевая лилия, а вот красно-желтые гайлардии. Белла как-то поделилась, что закат в пустыне напоминает ей макияж танцора, яркий и сияющий. Энди же видела над собой припудренный, затуманенный, разноцветный, но в то же время мягкий купол, где даже палящий жар и зной ослабевают под дуновением нежного соленого ветерка.

В разгар лета в Нью-Корнелии четырнадцать часов в день неистовствует обжигающее беспощадное солнце. Зато в последние полчаса, что оно уползает за горы, пустыня становится почти ласковой, эфемерной и сияющей, и ни одно другое место в мире с ней не сравнится.

Мирная. Тихая. Потрясающая.

На тот час Энди почти забывает, где она и почему.

* * *

Даже после долгого дня, проведенного с Беллой, после стольких восторгов от новой книги и кучи сладостей – или, наоборот, из-за этих чертовых M&M’s – Руби невозможно уложить спать: она лучится энергией и искрит, как бенгальский огонь.

Комната девочки расположена в хвосте трейлера, а Энди отдыхает в противоположном конце – так они и живут на этаких качелях-балансире, где точкой опоры служат крошечная кухонька и гостиная. Вся узкая «доска» по площади занимает примерно тысячу квадратных футов и больше напоминает дорожку для боулинга. Есть еще третья спальня, но она используется как кладовка, хотя у Энди вещей и немного – всего-то несколько коробок и чемоданов. Энди и Руби приехали практически налегке и за три года не успели обрасти барахлом. Украшений в трейлере совсем мало, личных вещей еще меньше, а семейных фото и вовсе нет.

Энди постаралась оживить комнату Руби, пусть даже и для того, чтобы спрятать в углу маленькую уайзовскую камеру наблюдения и поставить на единственное окно металлическую решетку. Выкрасила ее в тот же нежно-розовый цвет, что и стены, и разрешила Руби прицепить к ней бумажных бабочек, а на пенопластовый потолок – светящиеся созвездия и туманности. Навалила на две полочки ненужные книги и водрузила обшарпанный аквариум, куда Стивен пообещал посадить одно из своих хищных растений. Пусть ковер и истерся почти до дыр, зато сохранившиеся в хорошем состоянии вещи – позаимствованные кусочки жизни других семей, – потрепанные и выцветшие мягкие игрушки, которые Руби уже не по возрасту, – все они создают в дочкиной комнате домашний уют. Правда, Энди тяжело называть трейлер домом.

Он скорее приют, убежище, крепость.

Темные волосы Руби еще влажные после ванны, а в углу пыхтит вентилятор, разгоняя холодный воздух. Свернувшись на кровати, девочка все никак не желает успокаиваться и продолжает листать новую книгу, показывая матери картинки.

– Осторожнее, Руби Тьюсдей[202], мы ведь не хотим порвать страницы.

Руби поднимает свободную руку к глазам, растопыривает маленькие загорелые пальчики и через них смотрит на Энди. Сколько та ни пыталась отучить дочь грызть ногти, но так и не преуспела.

– Мне не нравится это прозвище: оно глупое.

Руби шевелит полусогнутыми пальцами, будто хочет особым заклинанием отогнать маму прочь.

– Глупое и милое – в этом весь смысл, – смеется Энди.

Она не хотела обращаться так к дочке, потому что избегала болезненных воспоминаний о человеке, который и дал Руби это прозвище. И все же слово будто само собой слетает с губ – обычно когда Энди или злится на дочь, или просто устает.

– Я тоже хочу подсветку, как у этих рыбов, – вдруг меняет тему Руби и опять начинает трясти новой книгой. Скидывает одеяло, которым Энди настойчиво укрывает ей ноги, и так резко брыкается, что та наконец решает оставить эту затею. Все равно посреди ночи Руби его сбросит. Энди