Выстрел милосердия - Ю. Несбё

называть это «вскрыл» — пожалуй, преувеличение. Штифтовой цилиндровый замок с изношенным механизмом на «Эскорте» восемьдесят восьмого года? Для этого достаточно вот этого. — Он указал рукой на сиденье рядом с собой, где Харри заметил простую отмычку и натяжитель. — Я всего лишь хотел проверить, не держишь ли ты в машине алкоголь. Фильм ведь будет о вождении в нетрезвом виде. О твоем вождении в нетрезвом виде. О твоем убийстве.

Харри сглотнул. — Держи руки на виду. Ты ведь понимаешь, что я обязан заявить на тебя?

Брандт рассмеялся. Его по-детски голубые глаза блеснули, и снова проявился тик — задергалась бровь.

— Не думаю, что ты это сделаешь, Харри. Не тогда, когда поймешь, что сотрудничество для тебя — куда более выгодная стратегия, чем противодействие.

— Вон из машины. Живо.

— Ронни был моим лучшим другом. Собственно, единственным другом. — Брандт прижал к ноздрям клетчатый носовой платок. — Два молодых копа, у которых в крови бурлил адреналин, верно, Харри? У меня есть источники в полиции, которые приехали на место аварии, где вы вылетели с дороги. Говорили, там все было в крови.

Брандт посмотрел на платок. — Но ещё до приезда скорой им поступило указание сверху пересадить тебя на пассажирское сиденье, поскольку было очевидно, что ты пьян, а они хотели избежать скандала. На то, что вину свалят на Ронни, было наплевать. Он ведь все равно был мертв. Так что да, я думаю, у фильма отличные шансы получить финансирование. Особенно если ты согласишься поучаствовать. Сбросишь маску крутого парня и придашь убийце — то есть самому себе — человеческое лицо. Все любят раскаявшихся грешников, Харри. Ведь это не ты решил всех обмануть, это твое руководство. Твое молчание объяснялось преданностью полиции, а не просто желанием спасти собственную шкуру. Ну, во всяком случае, не только этим. Но если ты откажешься, история, конечно, покажет все как есть — что ты просто трусливый подонок.

Харри ничего не ответил. Шея затекла оттого, что ему приходилось сидеть вполоборота к заднему сиденью.

— Слушай, я не пытаюсь тебя уничтожить, Харри, я просто хочу справедливости, хочу, чтобы о Ронни осталась честная память, которую он заслуживает. Не он не справился с управлением, а ты.

— Ты прав, — хрипло сказал Харри. — Ронни Стьянсен заслуживает того, чтобы о нем знали правду. И если сможешь, я считаю, тебе обязательно нужно снять этот фильм. Перед камерой я выступать не стану, но ты можешь процитировать мои слова. — Харри перевел дыхание, повернулся вперед и поймал взгляд Роберта Брандта в зеркале заднего вида. — Да, в тот раз за рулем сидел я. И да, отчасти я промолчал из-за... — Он скривился. — Назови это лояльностью. Но главной причиной было то, что я был — и остаюсь — жалким трусом. Вот так. А теперь уходи.

Роберт Брандт кивнул. — Можем повторить ещё раз, чтобы я записал это на телефон?

— Нет. Но могу дать письменное подтверждение, если хочешь.

Харри вышел из машины и придержал заднюю дверь для Брандта. Тот выбрался наружу и надел темные очки.

— Ещё увидимся, Харри.

В этом Харри как раз ничуть не сомневался, глядя вслед удаляющемуся к лифту Брандту.

Когда несколько минут спустя Харри выезжал из паркинга, у его уха была прижата трубка телефона. Хильде Витт ответила на третий гудок.

— Ладно, — сказал он. — Я согласен на сеанс терапии.

Глава 45

Роберт Брандт сидел совершенно неподвижно на жестком деревянном стуле. И все же его сердце колотилось так, словно он бежал.

Снаружи амбара уже стемнело.

Он держал в руках четырехметровый моток веревки, отрезанный от нейлонового троса, который лежал на брезенте перед ним вместе с рулоном армированного скотча, ножом и желтой бензопилой. На конце мотка была завязана скользящая петля. Или hangman’s noose — петля висельника, как более точно называли её там, где он жил в США. Если же ещё оставались какие-то сомнения в том, для чего она вскоре понадобится, ему достаточно было поднять глаза на железный крюк, ввинченный в одну из потолочных балок амбара.

Именно романтические представления отца о сельской местности, из которой когда-то эмигрировали его прадеды, побудили его купить одно из этих нелепых городских владений с бревенчатыми домами, дерновой крышей и изгородью из жердей. Первое, что сделал Роберт, унаследовав это убожество, — поставил письменный стол прямо под огромными солеными окороками отца, висевшими там годами. Ему нравилось писать и творить среди отрезанных частей тел.

Камера уже стояла на штативе, направленная на место казни, где он сидел. Свет от лампы резал глаза, даже несмотря на то, что он был в очках. Но это был хороший свет. Примерно таким он и воображал свет, который описывают в рассказах о клинической смерти.

Смерть. Он думал о смерти столько, сколько себя помнил. Он боялся смерти, но вместе с тем питал к ней странную тягу, точно так же, как другие дети мечтали о волшебных странах, о которых им рассказывали в сказках или показывали в кино. Для Роберта смерть была тем самым волшебным местом, и раз уж он сам не мог отправиться туда, ему хотелось быть рядом с теми, кто уходил, или — что ещё лучше — говорить с теми, кто там побывал. Марк Твен называл смерть величайшим даром, который может получить человек. Но это было сказано, когда умерла его сестра, страдавшая эпилепсией и шизофренией, а сейчас все было иначе.

Сценарий того, что должно было произойти здесь, был написан, и его следовало придерживаться, иного пути не было. У Роберта была роль и палача, и приговоренного к смерти.

Скоро он выбьет стул, на котором сейчас сидел, и висельная петля затянется вокруг шеи, перекрывая доступ кислорода человеку, который вовсе не желал умирать. Он воочию представлял себе ноги, отчаянно бьющие по воздуху в поисках опоры, содрогающееся тело, ведущее последнюю, безнадежную борьбу. И все же это был акт любви. Пусть принудительный, но неизбежный. Ибо любовь превыше всего.

Он поднялся на стул и продел веревку сквозь крюк в балке. Все было готово. Внутри него бушевала странная смесь страха, благоговения и возбуждения. Он где-то читал, что у повешенного в момент наступления смерти иногда возникает эрекция, но про палача там ничего написано не было.

Он замер и прислушался. Снаружи послышался скрип снега.

Трим Хёуген уже запыхался, тяжело поднимая и опуская ноги. Снег на склоне,