Негодяй - Бернард Корнуэлл

* * *

Я находился в подвале уже долго и утратил ощущение времени. Я пытался вести счет дням, делая заметки на стене возле своей койки, но еду мне приносили нерегулярно, и мой сон часто прерывался неожиданным требованием надеть мешок, встать, стоять смирно, отвечать на вопросы, и у меня не было возможности судить о том, как дни сменяли друг друга.

Сначала у меня была кровь в моче, но потом кровотечение прекратилось, и меня уже больше не избивали. Допросы продолжались, теперь меня главным образом расспрашивали о моих собеседованиях в ЦРУ и о том, что я говорил там про ИРА. Они спрашивали меня и о тех людях, о которых мы с Джиллспаем не говорили, и я ничего от них не скрывал, потому что во время допросов надо мной постоянно висела угроза избиения. Но кажется, мне удалось сыграть на глубоких противоречиях, которые раздирали организацию ИРА. ИРА, как и все террористические организации, левые партизанские движения, стремилась обеспечить себе респектабельную внешнюю поддержку. ИРА могла рассчитывать на симпатии ученых социалистической ориентации и либеральных священников, однако она стремилась к большему, рассчитывая на двойную опору. Америка должна была обеспечивать ей респектабельность, а Ближний Восток – снабжать смертоносными игрушками. Но сложность заключалась в том, что обе стороны люто ненавидели друг друга, и поэтому для ИРА было особенно важно всячески порочить каждую из них перед другой. Руководство ИРА никогда не распространялось американцам о своих связях с Ливией, напротив, старалось изобразить эти связи случайными, нежелательными и малозначительными. А ливийцам, своим главным поставщикам оружия, они заявляли, что средства, которые они собирают среди американских ирландцев, – это дары дураков, не понимающих марксистских императивов революции, но которых, однако, нужно вовлекать в ряды своих сторонников и использовать в интересах Ливии.

Люди, которые меня допрашивали, вначале предполагали, что я изменник делу ИРА, но теперь они поняли, что в действительности агент США для них куда опаснее и, убив меня, они рискуют навлечь на себя гнев Штатов. Если сообщение о моей смерти попадет в печать, это может вызвать значительное сокращение финансовых поступлений от американской общественности. Опасаясь такого поворота событий, они стали обращаться со мной вполне деликатно. Они перестали избивать меня, хорошо кормили, правда, никогда не давали металлических ножей и вилок и фаянсовых тарелок, которые можно было бы разбить и сделать из осколков оружие. Пил я воду из садового шланга, иногда приносили кофе в картонных стаканчиках. Мне дали подушку и одеяло потеплее, разрешили даже задавать вопросы, не избивая в ответ. Я спросил, что случилось с девушкой, которая была со мной.

– Да ничего. Она согласилась помочь нам – увела тебя из дома, пока мы готовили тебе достойный прием.

– Она что, заодно с вами? – Я не мог скрыть своего огорчения.

– Конечно, а почему бы и нет? Ведь была же ее сестра с нами. А теперь расскажи нам про Ройзин.

И я рассказал им свою злосчастную историю. И пока рассказывал, думал о том, какого дурака из меня сделала Кэтлин, и краснел, когда вспоминал о своих надеждах. Я-то думал, что Кэтлин могла заменить мне Ройзин, а она была лишь частью замысла Майкла Эрли, она помогла ему расправиться со мной. Господи, думал я, как же я промахнулся с этим мусорным адвокатом!

Между тем дни проходили за днями. Моя радость оттого, что удалось изменить характер допросов, сменилась полным отчаянием. Меня, правда, больше не подвергали пыткам, но я понял, что для ИРА самый легкий путь избавиться от возможных осложнений – это тайно убить меня, и я мог со дня на день ожидать пули в затылок. Не было никакой надежды открыть запертую дверь наверху. Дверь была из толстых досок, а я мог использовать только хлипкие ножки от койки, которые сломались бы при малейшем нажатии.

Итак, я просто ждал. Мой мозг онемел. Я пытался заниматься физическими упражнениями, но шансов остаться в живых было так мало, что я неизменно бросал эти попытки и уползал на свою койку под теплое одеяло. Я даже стал радоваться шумному вторжению моих похитителей, разговаривать с ними было лучше, чем смотреть в стенку каменного подвала или сидеть в полной темноте. Они разрешали мне во время допросов сидеть на койке, завернувшись в одеяло. Человек в маске, допрашивавший меня, однажды несколько часов подряд говорил со мной о Белфасте, о его улицах, об общих наших знакомых, и в этот момент я даже ощутил духовную связь с этим человеком, так как мы оба питали любовь к этому оклеветанному, замызганному, вечно поливаемому дождями городу.

А затем наступил день, вернее, какой-то длительный период, когда, проснувшись, я долго прислушивался к шуму моря, к шипению отопительного котла, но ко мне так никто и не пришел. В доме стояла какая-то странная тишина. Свет в подвале был выключен.

Я слез с койки и примостился на цементном полу. Было что-то не так. Я уже привык к звукам этого дома – скрипу открывающейся двери, шарканью ног, звяканью металла, отдаленному звуку спускаемой в туалете воды. Но теперь в доме царила мертвая тишина. Трепеща от волнения, я приблизился к лестнице и медленно поднялся наверх. Я был совершенно голый, и тело мое покрылось пупырышками от холода.

Наконец я добрался до верхней ступеньки и прислушался – ни звука! Я нащупал ручку двери, нажал – и, к моему изумлению, дверь легко отворилась.

В подвал хлынул поток мягкого света, слегка приглушенного шторами.

Я вышел из подвала и оказался в громадном, великолепно обставленном и устланном коврами холле. С потолка свисала бронзовая люстра, а слева от меня вела наверх лестница с балюстрадой. На одной стене висела написанная маслом картина с изображением баркентины, а на противоположной – портрет мужчины в мундире с высоким стоячим воротником. Стены были оклеены обоями в китайском стиле с изображением райских птичек среди пальмовых ветвей. Рядом с входной дверью было встроено табло указателя силы ветра, приводившегося в движение от установленного на крыше анемометра. Странно выглядела здесь куча ящиков и коробок, сваленных возле стиральной машины и сушилки, – все это, как я догадался, было вытащено из подвала, чтобы освободить помещение для моей тюрьмы.

Справа открытая дверь вела в просторную кухню, пол ее был выложен белой плиткой, а в углу урчал огромный холодильник. Медные сковороды висели на стальном стеллаже. Две использованные бумажные тарелки валялись на столе возле сосуда с остывшим кофе. Я вернулся обратно в холл, открыл наугад первую попавшуюся дверь