Королевы детектива - Мари Бенедикт

работать там над своим новым журналистским заданием. На тумбочке возле моей кровати стоит недопитая чашка чая – как муж и оставил ее перед нашим отъездом к Айви. Квартиру усеивает и прочий мелкий мусор, накопившийся, пока Мак ухаживал за мной. Вроде бы все по-прежнему.

Однако изменилась я сама, ибо столько всего пережила. Ужас нападения. Ушибы головы и ребер. Время, проведенное с Джоном. Приезд Королев в Сайдлингс. Захватывающие поиски улик в Булони. Душераздирающее знакомство с посланием Мэй, которое бедная девушка составляла, предчувствуя свою гибель. И наконец, ночной визит незваного гостя в мой гостиничный номер.

Пока еще не ясно, к лучшему или к худшему произошедшие со мной изменения. Слишком много было потрясений, чтобы вот так сразу определить. Единственное, в чем я сейчас абсолютно уверена, так это в своем желании принять ванну. После многодневного путешествия и бессонной ночи чувствую себя необычайно грязной, можно сказать, чумазой.

Направляясь в ванную, я замечаю груду почты, которую бросила на шкафчике в прихожей. Один лишь вид ее служит мне упреком. Где-то между счетами и личными письмами, как пить дать, таится послание от возмущенного редактора. Мы с ним договорились передвинуть сроки сдачи романа «Найти мертвеца», но даже к новой дате я так и не отослала рукопись в издательство. И как же мне теперь снова браться за вымышленное расследование Гарриет и Питера? Может, ради того, чтобы простимулировать собственную фантазию, добавить в сюжет «загадку запертой комнаты»? При мысли о том, что необходимо срочно возвращаться к сочинительству, у меня вырывается стон, однако гонорар, который будет выплачен лишь за готовое произведение, необходим нам всем – то есть Маку, Айви, Джону и мне. Я не могу позволить себе роскошь и дальше тянуть время.

«Стоп, – осаживаю я себя. – После горячей, наполненной ароматной пеной ванны все станет выглядеть проще. И покажется более осуществимым. Может, ванна и пустяк, но пустяк необходимый».

Бросив грязную дорожную одежду на пол ванной комнаты, я погружаюсь в испускающую пар воду и закрываю глаза.

Едва я вспомнила наше обратное путешествие на пароме, как на меня сразу же нахлынули образы. Серьезное выражение лица Марджери и задумчивое Агаты. Добродушные подначки, а затем и откровенные колкости, которыми обменивались Найо и Эмма, когда кардинально разошлись во взглядах на наши дальнейшие действия. Обрывки планов, предложенных и отвергнутых. Решения, принятые и отмененные.

Ну и к чему же мы в итоге пришли? Решили не мчаться в полицейский участок сразу по прибытии в Англию. Когда Эмма назвала подобную идею глупой, Найо поначалу не обратила на это внимания, однако она прислушалась к замечанию Агаты, что кое-кто из полицейских чинов может оказаться подкупленным, а у Джимми Уильямса вполне могут обнаружиться определенные рычаги давления. В конце концов мы согласились обратиться к властям, но лишь после того, как хорошенько обдумаем, какие связи с полицией или иными государственными структурами у каждой из нас имеются, чтобы затем осуществить контакт через заслуживающих доверия знакомых.

Есть ли лично у меня выходы на влиятельных особ? Увы, поскольку родилась я в семье приходского священника, обзавестись знакомствами в высших сферах общества просто не было возможности. Зато некоторые мои однокурсницы в Оксфорде происходили из более благородных семейств. Впрочем, большинство моих нынешних подруг все равно работают преподавательницами: учительская стезя и вступление в брак – вот, похоже, две единственные перспективы, открывающиеся женщинам с образованием. В этом плане я представляю собой аномалию, исключение из правил.

И тут в памяти у меня вдруг всплывает одно имя. А как насчет Чарис Франкенберг, урожденной Барнетт, моей подружки по Сомервильскому колледжу, которая состояла в Обществе взаимного восхищения, учрежденном мною для девушек с литературными амбициями? Тогда она, правда, так ничего и не написала, а потом и вовсе стала работать акушеркой и сделалась активисткой в области охраны материнства. Тем не менее через какое-то время ее назначили мировым судьей в Манчестере – достижение для женщины небывалое. Вообще-то, Чарис занимается исключительно делами несовершеннолетних, но, быть может, порекомендует нам кого-нибудь заслуживающего доверия в органах правосудия, с кем мы могли бы переговорить. Задействовать мою однокашницу можно лишь косвенно, и все же я обязательно свяжусь с ней.

Выбираясь из ванны, я случайно замечаю в зеркале отражение своего тела. Багровые отметины на ребрах – все, что осталось от боли, уже почти полностью исчезнувшей, да и от самого происшествия, которое я отчаянно пытаюсь выбросить из памяти. От нападения, как я обещала Найо называть это впредь.

Плотно запахиваюсь в халат, выхожу в прохладный коридор и сразу бросаюсь проверить, заперла ли входную дверь. Слава богу, все закрыто.

Удовлетворенная, я собираюсь направиться в спальню, чтобы одеться, но на глаза мне снова попадается горка почты. «Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня», – вспоминаю я излюбленную поговорку покойной матери. Поразительно, но матушка всегда со мной – в душе. Добьюсь ли я когда-либо таких же близких отношений с Джоном? Ах, это во многом зависит от Мака…

Согревшись и расслабившись, я решаю, что теперь мне по силам снести гневную отповедь редактора. Разложив по кучкам полученные счета и письма от друзей и родственников, я уже собираюсь вскрыть послание от издателя, Виктора Голланца, но вдруг замечаю нечто странное. Конверт без адреса отправителя.

Я прохожу к своему рабочему столу в углу гостиной и беру с него медный канцелярский нож. Перед отъездом на учебу в Оксфорд отец подарил мне настольный прибор из настоящей кожи и меди, которым я и по сей день очень дорожу. Воспоминание о моем дорогом Болтуне, как я любила называть отца в честь одного из «потерянных мальчиков» из книги о Питере Пэне, вызывает у меня грустную улыбку. Как же мне его не хватает!

Вскрываю конверт, и оттуда выпадает небольшой квадратик тонкой бумаги. Отнюдь не плотной гофрированной, какую предпочитают использовать мои друзья, машинально отмечаю я. Поднимаю записку с пола и пытаюсь разобрать слова, написанные неровным почерком. В наступающих сумерках да еще с моим зрением задача это непростая, и тогда я достаю из сумочки очки, включаю настольную лампу и подношу послание к свету.

На клочке бумаги накорябано всего две строчки: «Нам известно о твоем сыне. Прекрати задавать вопросы о Мэй Дэниелс, а не то про него узнают все».

Глава 47

16 апреля 1931 года

Лондон, Англия

Неужели с тех пор, как я прочитала письмо с угрозой, миновали целые сутки? Ей-богу, понятия не имею, но, когда я бросаю взгляд за окно, на улице уже вновь сумерки. Какое странное ощущение: я как будто пришла в себя после ужаснейшего помрачения сознания, да вдобавок еще и голова