Венецианский роман - Карло Фруттеро

в этом мистер Сильвера: он совсем перестал их развлекать, думать о них, а вместо этого увлеченно рассматривает какие-то трущобы, никому, кроме него, не интересные: окна, закрытые заплесневевшими жалюзи, выщербленные ворота, стены с отвалившейся штукатуркой на фоне обломанных жидких деревьев.

Сейчас они пересекают большую площадь Санта-Мария-Формоза; хотя до вечера еще далеко, небо – низкое и темное, как бывает обычно вне сезона. И тут становится очевидным контраст с другими группами, с которыми они встречались: у них гиды – живые, активные и все прекрасно организовано. Вот люди из группы француженки идут навстречу бодрым шагом и оживленно размахивают разноцветными пакетами.

– Мурано! – кричат они. – Souvenirs![25]

Тут самое время показать свои приобретения, но девушка-гид гонит их вперед, со смехом размахивая поднятой рукой и постукивая пальцем по циферблату часов:

– Vite, vite, les enfants![26]

Группа компании «Империал турс» замедляет свой шаг и смотрит на удаляющихся с завистью. Ведь их агентство включило в программу не только обед в ресторане, но и экскурсию на знаменитый остров (где покупать сувениры дешевле и лучше), а нас вместо этого отвели в никому не известную, нигде не упоминаемую церковь Сан-Джованни-э-Па́оло. Мрачное выражение лица мистера Сингха делается еще мрачнее, он смотрит на свою жену, которая начинает визгливо говорить ему что-то на непонятном языке, а потом обращается к мистеру Сильвере. Ее протест превращается в поток слогов, непонятных, пронзительных, стремительных, поспешных, но между которых насколько раз проскакивает «Мурано», сказанный тоном откровенно требовательным и угрожающим.

Мистер Сильвера делает еще несколько шагов, останавливается и оборачивается.

– Аа… – говорит он тихо, – мистер Сингх!

Все мгновенно останавливаются, никто не двигается, но вокруг мистера Сингха уже образовалась пустота. Даже его жена отходит от него. И Тина, отпустив руку отца, застывает посреди мокрой площади, в своих голубых джинсах и прозрачном розовом плаще. А Сильвера спокойно объясняет.

Успокойтесь, говорит мистер Сильвера, и не забывайте, что вы и ваши спутники пробудете здесь лишь короткое время. Вспомните, что вас ожидают другие земли и другие моря. А сейчас радуйтесь знаменитой площади Сан-Джованни-э-Па́оло, с ее знаменитой церковью и знаменитой Школой Сан-Марко (теперь это городская больница) и еще более знаменитым памятником Коллеони. И не забудьте, что мы должны вернуться на набережную Скьявони до шести часов. Так что мы не можем себе позволить…

Смысл этой речи был ясен всем, хотя произнесена она была не по-английски, не по-французски, не по-португальски, не по-испански. Даже сам Рай Раджанатх Сингх, этот злопыхатель, только в самом конце ошеломленно осознает, что тип из «Империал турс» говорил с ним на его родном языке.

Теперь все снова отправляются в путь по все более узким улочкам и переулкам, известным, по-видимому, только мистеру Сильвере. И когда мимо большой полуразрушенной церкви они выходят прямо к черному Кондотьеру на коне, они даже не замечают, что пошел дождь.

3

«Торговля антиквариатом процветает на банкротствах, страданиях и смертях», – торжественно объявила мне однажды старуха Мандельбаум своим хриплым голосом, когда мы сидели в ее знаменитой квартире на Авенида Кинтана в Буэнос-Айресе.

Но Кьяре не довелось пить чай со старой Мандельбаум. Кьяра не видела, как она курит свои черные сигары – черные, как ее немногие оставшиеся зубы, – и поэтому отказывается признать, что мы на самом деле настоящие стервятники: набрасываемся на добычу с жадностью голодных шакалов. Кьяра же называет меня циником до мозга костей и настаивает на своей миссионерской роли, примеряя тогу благородного судьи-опекуна – как будто картины коллекций, которые мы рассеиваем по свету, – это негритята или детишки-азиаты, спасаемые нами от голодной смерти. Но разве мы отдаем наши приобретения только в хорошо оборудованные музеи, профессиональным и порядочным галерейщикам или коллекционерам с незапятнанной репутацией, а не просто людям, которые думают лишь о выгоде?

Сейчас Кьяра была преисполнена сострадания: какое разочарование ждет владелицу этих ничего не стоящих картин, веками сохранявшихся с такой любовью!

– Хорошо, что она почти выжила из ума, – сказала Кьяра. – Она поручит все внукам и постепенно смирится с тем, сколько они сумеют за них выколотить.

Но мне совсем не показалось, что старая синьора выжила из ума.

– А у меня впечатление, что именно она принимает все решения, – возразила я.

– Все равно она бедняжка. Ведь она думает, что владеет чем-то ценным. И так всегда с семейными коллекциями: от поколения к поколению голова кружится все больше, и люди начинают воображать, что их мансарда наполнена Тицианами и Веронезе… Мне так грустно, когда приходится объяснять им, что их драгоценный Лотто или Пальма Веккьо – это всего лишь копия, и к тому же дурная, сделанная два века спустя. От этого мне прямо-таки плохо делается.

Кьяра – чудесный человек и прекрасный сотрудник, она активно добывает нужную информацию, но живет она – как бы поточнее выразиться – эмоциями, написанными двумя веками позже оригинала. Все ее восторги, негодования, восхищения отдают второсортной мазней, даже «великая страсть», которая подвигла ее на переезд в Венецию, никогда не казалась мне подлинной, не была оригиналом на сто процентов.

Кьяра встретила, уж не знаю где, молодого немецкого художника – нео- или пост- какого-то-иста, этого своего Уве. Она бросила мужа и маленьких детей, приехала сюда с надеждой купить дом на одном из островков лагуны, но ничего не нашла и сейчас живет в глубине острова Джудекка на третьем этаже с художником, работы которого не продаются; он не выставляется, не стремится стать кем-то и, как мне кажется, вообще больше не пишет картин. Содержит его она, добытчик – она, и она же еще подрабатывает, работая на меня. В Венеции проживают сотни, даже тысячи подобных пар: датские скульпторы, английские композиторы, голландские фотографы, мексиканские поэтессы, гватемальские романисты находят себе партнера по искусству и по любви, которого они содержат или который содержит их. Все они якобы бросили «всё» (что обычно означает «ничего»), чтобы жить в городе их мечты, самом романтичном на свете; и они не забывают об этом ни на минуту, наслаждаются им, как туристы, до последнего цента: ведь они дорого заплатили, чтобы жить здесь, и, разумеется, Венеция должна одарить их идеями, вдохновением, экзальтацией и сублимацией разного уровня.

Гуляя по Венеции с Кьярой, я всегда чувствую себя неловко, как чувствует себя женщина (это я) в туфлях без каблуков, идущая рядом с подругой на высоких шпильках (Кьяра). Не то чтобы она была всегда неправа, просто меня утомляют ее неуемные восторги по поводу бесконечных колодцев, террас, коньков крыш или – как сегодня – силуэта церкви Санта-Мария-деи-Мира́коли.

– Потрясающе. Потрясающе. Невероятно, – взволнованно изливает свои чувства Кьяра.

Конечно, то,