Девушка А - Эбигейл Дин

так все знаю, – подумала я. – Когда я была в университете, он учился кататься на велосипеде. Зимой он играет в видеоигры или гоняет на горном велосипеде. Он не думает о деньгах или о боге. Он свободно ходит по школьным коридорам и, входя в класс, точно знает, с кем будет сидеть; и в его комнате пятиярусный книжный шкаф. Я представляю, как воскресными вечерами вы ужинаете все вместе, и иногда – я вижу это – вы не расходитесь и продолжаете сидеть за столом, хотя все уже съедено, разговариваете о крикет-клубе или предстоящей неделе. Я больше не буду ничего о нем спрашивать. Теперь я знаю все».

– Нет, – сказала я. – Все нормально.

Она уже начала закрывать дверь и одновременно следила за мной – я видела ее голову сначала в широком промежутке между дверью и косяком, а затем уже в узенькой щели между ними же. Я знала такую любовь. Свирепую до мелочей. Миссис Кёрби нужно было убедиться, что я ушла.

– Но все равно спасибо.

* * *

Ночь казалась бесконечной, крик ребенка, разносившийся по коридору, становился все громче и громче. Вдруг дверь открылась, и в нашу комнату нырнула Мать.

– Девочки, – сказала она. – Девочки, мне нужна ваша помощь.

В ее руках – ворох тряпья, а в него завернут ребенок – извивающийся, дрожащий комочек. Она опустилась на колени посреди Территории и выпутала его из тряпок, затем заметалась между нашими кроватями, ослабляя веревки, которыми нас привязали.

– Девочки, – повторила она. – Вы должны заставить его перестать плакать.

Она смотрела то на меня, то на Эви.

– Пожалуйста!

«Младенцы – это здорово», – подумала я.

У нас всегда был какой-нибудь младенец. Мне нравилась их мягкость, нравилось, как чудно они дергались. Они всегда смеялись, во что бы я с ними ни играла. Я подняла ребенка и положила его себе на колени.

– Эй! – позвала я его. – Эй!

Он таращил глазенки, смотрел куда-то мимо меня, через потолок и через крышу. Я подумала: как-то странно видеть его вот так – здесь. Что-то было не так. И я поняла: я не видела его очень давно. Какое-то время назад я перестала осознавать мир за пределами нашей комнаты. Наклонившись, пощекотала носом его нос. От него пахло этим домом: старой, грязной одеждой, немытыми тарелками, дерьмом.

– Почему же он не прекращает?! – воскликнула Мать.

– Ку-ку, – сказала Эви, выглядывая из-за моего плеча.

– Уже несколько дней… – сказала Мать. – Ваш отец…

И она оглянулась на дверь.

– Ты же у нас умная, – обратилась Мать ко мне. – Придумай что-нибудь!

Я прижала ребенка к себе. Его головка лежала у меня на плече. Он все равно плакал.

– Видать, не такая уж и умная, – бросила Мать.

– Я где-то читала, что чем больше ребенок кричит, тем он умнее, – ответила я.

Я пощекотала братику ступни, он изогнулся, и Мать забрала его, снова зарыла в тряпки. Мы перестали для нее существовать. Они остались вдвоем – мать и ребенок. Она бормотала молитву, обращаясь то к Богу, то к ребенку, шепча его имя. Умоляя его не губить себя.

Первые две недели жизни младенец оставался без имени. «Грейси», – было написано на бирке, прикрепленной к его запястью, по которой медсестры и отыскивали его. Когда ребенка принесли наконец домой, Отец объявил, что малыш провел две недели в логове льва и выжил. Он хотел дать ему такое имя, которое контрастировало бы с его не полностью сформировавшимся тельцем, его салфеточной кожицей. Как будто имя могло преобразить его или вернуть жизнь к самому началу. Родители ушли в кухню и долго совещались. Выйдя наконец оттуда, они объявили, что ребенка будут звать Дэниел[42].

6. Эви (Девочка В)

В аэропорту я пристроилась в очередь из множества машин и стала высматривать Эви. На пассажирском сиденье завибрировал телефон – это наверняка звонила она.

Конец лета, все возвращались домой – пассажиры волнами выплескивались через раздвигающиеся двери, катя тележки и чемоданчики. Эви сидела в стороне от всех, привалившись к стене и скрестив ноги. Она зажала верх рюкзака одной рукой и держала так, не давая ему раскрыться. На ней были темные очки и свободное белое платье на бретелях, которые пристегивались к лифу большими красными пуговицами. Белокурые волосы закручены на макушке в подвижный разъезжающийся тюрбан. Я замахала ей, как сумасшедшая; как машут самым дорогим на свете людям. Она заметила и сдвинула очки вниз, желая убедиться, что это именно я. Я ждала момента, когда она узнает меня. Она узнала и бросилась ко мне через две полосы проезжей части.

– Могла бы приехать и на кабриолете, – сказала она и поцеловала меня через открытое окно.

– Выбор был невелик, – ответила я. – И потом, завтра не обещают солнце.

– Вот облом.

Водитель машины, стоявшей позади нас, посигналил.

– Он разве не видит, что мы разговариваем о погоде?

Она примирительно махнула рукой и спустила свой рюкзак в ноги. Машина сзади снова просигналила.

– О господи! – воскликнула я.

Эви села на пассажирское сиденье за секунду до того, как водитель начал что-то выкрикивать нам из окна.

– Козел, – проговорила она, и мы тронулись с места.

– Ну что? – спросила я. – Следующая остановка – Холлоуфилд?

Эви застонала.

– Знаешь, отсюда мы с тобой куда угодно можем рвануть. Гонконг, Париж, Калифорния…

– Все пункты, которые мы намечали в атласе.

– Не знаю, стоит ли верить атласу – он же был очень старый, – заметила она.

Эви говорила об атласе как о безмолвном старом друге, по которому мы соскучились.

– Я точно помню, что мы собирались съездить в обе Германии.

– А ты там не бывала? – спросила я.

– В Восточной или в Западной?

Излюбленная манера Эви обходить вопросы. Так же она танцевала между машинами, попадая в пробку. Ее жизнь в Европе, как она говорила, шла довольно гладко, но как именно она проводила дни, оставалось для меня тайной. Ее друзей я знала лишь по именам, а о том, кто они и откуда, Эви не рассказывала. Она звонила мне с городских улиц, из квартиры, с пляжа. Ее отношения никогда не становились серьезными. Всякий раз, когда я спрашивала, не собирается ли она вернуться в Англию, Эви умолкала.

– Всю жизнь я только и делаю, что уезжаю подальше от нашей комнаты, – говорила она. – Я не могу просто взять и остановиться.

Вспомнив о доме, она вздрогнула. Как раз поэтому я и не хотела, чтобы она приезжала. Холлоуфилд все еще держал ее своей костлявой рукой – крепче, чем любого из нас. Она звонила мне иногда посреди ночи – в Нью-Йорке в это время был