Контрольный выстрел - Ю. Несбё

— Такой выстрел был бы опасен для жизни и для вас, и для меня, — сказал врач, торопливо шагая вместе с Харри по больничному коридору. — Но у этого пациента в грудную клетку вживлена титановая пластина.

— Титановая пластина?

— Да. Мы устанавливаем их, когда грудную клетку нужно реконструировать после травм, например полученных в автомобильных авариях, или при заболеваниях вроде рака.

— И всё же, — сказал Харри. — Звучит довольно невероятно, что тонкая пластина могла остановить пулю, выпущенную в упор.

— О, пулю она бы не остановила.

Врач и Харри отошли в сторону, пропуская медбрата, катившего кровать.

— Если бы это была пуля, пациент был бы мёртв. К счастью, пули не было.

— Что вы имеете в виду?

— Это был холостой патрон. Из тех, что используют…

— В кино, — сказал Харри.

— Именно. Но если приставить ствол вплотную к груди и нажать на спуск, велик риск, что давление пороховых газов пройдёт сквозь мягкие ткани и разрушит сердце. Я такое уже видел. И вы, возможно, слышали о Брэндоне Ли? Его убили на съёмочной площадке, когда выстрелили холостым патроном.

— М-м.

— Здесь повреждены только мягкие ткани перед пластиной. Понимаю, при таком количестве крови всё выглядело драматично, но кровопотеря тоже была не такой значительной, как, вероятно, казалось.

— Но он был без сознания. Разве не из-за кровопотери?

— Нет.

Они свернули направо в новый коридор.

— Нет?

— Пациента накачали препаратом, который ещё предстоит подробно исследовать судмедэкспертам. Всё, что я могу сказать: речь должна идти о сильном депрессанте ЦНС, то есть веществе, которое приглушает сигналы тревоги в центральной нервной системе. Передозировка может быть смертельной, но здесь, к счастью, всё обошлось.

Полицейский в форме, стоявший у двери палаты Грипа, узнал Харри, кивнул ему и открыл дверь.

На единственной кровати в палате полусидел бледный Кнут Грип. Грудь охватывала широкая повязка, воду он пил через трубочку.

— Оставлю вас поговорить, — сказал врач и исчез.

Харри проводил его взглядом, потом повернулся к Грипу, который криво улыбнулся.

— Без цветов?

— Если бы я и собирался купить что-нибудь в цветочном, то венок, — сказал Харри, вытаскивая из-под окна стул и придвигая его к кровати. — Но вид у тебя такой, будто тебя вот-вот выпишут.

Грип попытался пожать плечами, но движение заставило его болезненно поморщиться.

— Так они и говорят, — простонал он. — Я слышал, это ты меня нашёл. Спасибо, Харри.

— Nada, я просто делал свою работу.

— За то, что человек делает свою работу, благодарность принимать можно, знаешь ли.

— Ладно, спасибо за спасибо, — улыбнулся Харри, достал блокнот и стал шарить по карманам в поисках ручки. — Значит, в тебя, как я понимаю, встроили броню.

— Да, несколько лет назад у меня был рак грудной стенки. Насколько я понял, эта металлическая пластина спасла меня уже во второй раз.

Харри щёлкнул кнопкой ручки.

— Готов коротко рассказать, что произошло?

Харри увидел, как на лице Грипа проступило отчаяние, и не понял, как его трактовать.

— Вот именно, Харри. Я ни черта не помню.

— Я имею в виду, что происходило до того, как всё отключилось.

— Я понимаю. И не знаю. Последнее, что помню: я дома и собираюсь приготовить себе что-нибудь из Fjordland. После этого — будто занавес опустили.

Харри посмотрел на Грипа.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, кто в тебя стрелял?

Грип кивнул.

— Меня, видимо, накачали наркотой. Но я и этого не помню.

— Окей, — сказал Харри, глядя на пустую страницу блокнота. — Кто был рядом до того, как всё отключилось?

— Я. И Джеронимо. То есть моя собака. Что вы с ним…

— Олегу пришлось его забрать, чтобы он ещё сильнее не загрязнил место происшествия. Но сейчас он в собачьем приюте Solplassen, с ним всё хорошо.

— Хорошо. Ещё раз спасибо.

— Но всё-таки… полный провал? Ни одной детали, ничего? Пусть даже что-то совершенно отрывочное и бессмысленное. Что-то, что кажется сном, например.

Грип покачал головой.

— Врач говорит, память ещё может вернуться.

— Будем надеяться. Когда мы в последний раз виделись в кинопарке, ты сказал, что подозреваешь одного человека и должен это проверить.

— Разве?

— Ты и это забыл?

— Видимо.

— М-м. Ты в порядке, Грип?

Грип закатил глаза.

— Не могу сказать. Голова кружится, вся грудь болит, но соображаю вроде нормально, если ты это имеешь в виду.

Харри убрал блокнот в карман.

— Вряд ли преступник попробует снова, теперь, когда знает, что мы сосредоточились на тебе, но я всё равно поставлю полицейскую охрану.

— Нет, — твёрдо сказал Грип. — Ни за что.

— Почему?

— Это свободная страна, и я не хочу, чтобы меня пасли. Я буду осторожен, и так тому и быть. Basta.

Харри долго смотрел на мужчину в кровати. Большинство людей охотно мирились бы с неудобством постоянного присутствия телохранителя, если бы им грозила смерть. Но, конечно, существовали исключения. Харри, пожалуй, и сам был одним из них.

— Посмотрим, Грип, но тот, кто стоит снаружи, останется. Позвонишь мне, если что-нибудь вспомнишь?

— Само собой.

Идя через парковку, Харри думал, что делать с Грипом. Потому что беспокоила его не потеря памяти. А то, что он ни на мгновение не поверил, будто Кнут Грип говорит правду.

Он сел в машину и завёл двигатель. Проверил телефон. Сообщение от Катрине. Это уже становилось рефреном: он садился в машину и получал сообщение о новой плёнке.

— Это шестнадцатимиллиметровая плёнка из камеры Роберта Брандта. Её проявили.

ГЛАВА 56.

Харри закрыл глаза, пока остальные в переговорной смотрели запись в третий раз. Ему казалось, будто внутри у него — космическая чёрная дыра, точка, которая притягивает и пожирает всё человеческое, что в нём ещё осталось, и требует ещё. Требует пищи. Чем угодно. Спиртным. Сексом. Кровью. Даже болью — лишь бы это удерживало смерть на расстоянии вытянутой руки.

Всё было на удивление буднично — и, возможно, именно поэтому так потрясало. Словно смотришь, как человек решает не слишком сложную техническую задачу — например, забирается в гамак.

Первым они увидели, как Роберт Брандт — очевидно, сам включивший камеру — подошёл к низкому деревянному стулу в центре кадра. Он взобрался на стул, надел петлю на шею, повернулся к камере. Согнул колени, пока верёвка не натянулась. А потом — осторожно, будто боялся повредить стул, — оттолкнул его ногой, и стул опрокинулся.

Запись была без звука, зернистая, с отдельными рывками, и никакого предсмертного танца не было: только три подёргивания тела через несколько секунд, как у ребёнка, который засыпает. От этих подёргиваний тело