Современный зарубежный детектив-19. Компиляция. Книги 1-20 - Марк Биллингхэм

Такси Филиппа остановилось перед знакомым ему четырехквартирным домом на Дехон-стрит. Кирпичное здание давно обветшало, зеленая краска на входной двери выцвела и осыпалась. Большое крыльцо, то самое, на котором Филипп просиживал все детство с приятелями и в первую очередь – с Ленни Берроузом, было отлито из щербатого ныне бетона. Целых тридцать лет огромному семейству Берроуз принадлежали все четыре квартиры. Семья Ленни занимала правую на первом этаже.

Кузина Ленни, Сельма, рано овдовевшая, жила вместе с дочерью Деборой на втором этаже в квартире справа. Левая квартира на первом этаже была за тетушкой Сэди и дядюшкой Хайми, а последнее жилище над ними то и дело меняло хозяев из числа прочих родственников, всех этих тетушек, дядюшек, двоюродных братьев и еще бог знает кого. В прежние дни такое соседство не было редким для Ревира, ведь семьи иммигрантов стекались из-за Атлантического океана в течение трех десятилетий. Так, Филипп был ирландцем, а Ленни – евреем. Успевшие обжиться родственники с готовностью принимали все новых и новых. Без исключений. Новичкам помогали искать работу, выделяли им места на диванах или на полу, где они проводили недели, месяцы и даже годы. Уединиться было негде, но это считалось нормальным. Сами дома казались живыми, не способными утихнуть даже на секунду. Друзья и родственники сновали по коридорам и лестничным клеткам, как кровь течет по венам. И двери никогда не запирались, но не потому, что жить здесь было безопасно, – вовсе нет, – а потому, что нигде не было принято стучать или захлопывать дверь перед носом. Слова «приватность» вообще не существовало. Всем было дело до всех. Все победы становились общими, как и поражения. Весь район жил как целый организм.

Как одна семья.

Но пришел так называемый прогресс, и тот мир сгинул. Многие из Берроузов и Маккензи переехали в пригороды побогаче, вроде Бруклина и Ньютона, в большие дома в стиле квазиклассицизма с их кустарниками и заборами, модными ванными, отделанными мрамором, и бассейнами, и отбросили саму мысль о ничтожной ячейке общества как кошмарную и непостижимую. Прочие члены семейств перебрались в закрытые поселения, туда, где теплее (Флорида, Аризона), чтобы хвастать бронзовым загаром и золотыми цепями. Старые дома заняли семьи новых иммигрантов из Камбоджи, Вьетнама и прочих уголков мира, и эти семьи также усердно вкалывали и пополнялись, запустив новый цикл.

Расплатившись с таксистом, Филипп ступил на потрескавшийся тротуар. Здесь по-прежнему чувствовался, хоть и слабо, запах соленой Атлантики, раскинувшейся в двух кварталах от улицы. Ревир-Бич никогда не слыл популярным местом отдыха. Все эти проржавевшие американские горки и запущенная площадка для мини-гольфа, ветхие автоматы для скибола и разнообразных аркад на набережной еще при юном Филиппе дышали на ладан. Но для него и Ленни, а также для их друзей это было лучшее место, чтобы без толку болтаться за углом «Пиццерии Сэла», курить, пить самый дешевый лагер «Олд Милуоки» и играть в кости. Ребята из их компании – Карл, Рики, Хэшши, Митч – выучились на докторов и юристов и разбрелись по свету. А Ленни с Филиппом стали ревирскими копами. Сейчас Филипп подумал о том, не прогуляться ли до Ширли-авеню, к дому, в котором он и Рут вырастили пятерых детишек, однако в конечном счете оставил эту мысль. Приятно было отдаться воспоминаниям, но отвлекаться все равно не стоило.

Память всегда причиняет боль, разве не так? Особенно добрая.

Бетонные ступеньки крыльца показались чертовски высокими, хотя ребенком, а позже подростком Филипп мог перепрыгивать сразу через две – прыг-скок с разбегу! Теперь же у Филиппа скрипели колени. Из четырех квартир теперь лишь одну занимал член семьи Берроуз – и это был Ленни, его самый давний друг и бывший напарник из полицейского департамента Ревира. Ленни вернулся в свою старую квартиру в правом крыле первого этажа, которая была домом для его семьи целых семьдесят лет назад. С ним здесь жила его сестра Софи, которая почему-то отказывалась уехать и бросить без присмотра старое семейное гнездышко.

Филипп подумал о сыне Ленни, отбывающем пожизненное заключение в Бриггсе. Вся эта история была поистине душераздирающей. Дэвид болен, это ясно. Филипп приходился ему крестным отцом, но эту информацию пришлось скрыть, чтобы выполнить уговор и доставить Дэвида именно в Бриггс. Он был единственным ребенком четы Берроуз (вроде бы из-за «проблем со здоровьем» Мэдди, жены Ленни, хотя в те дни о таком обычно помалкивали), но Адам, старший сын Филиппа, был для Дэвида почти что братом и лучшим другом, прямо как Филипп для Ленни. И Адам точно так же пропадал в четырехквартирном доме Берроузов, который еще в его детстве, не говоря уже о детстве Филиппа, выглядел причудливым и необычным, полным красок, тепла и узоров. Берроузы не умолкали ни на мгновение, точно радио, включенное на полную громкость; они фонтанировали эмоциями; они спорили (и, признаться, очень часто) со всей своей страстью.

Но потом Мэдди, мать Дэвида, умерла, и все изменилось.

Их дом стоял безмолвным, лишенным радости и жизни, как привидение. Филипп с минуту не мог заставить себя пошевелиться, стоя на крыльце и глядя на дверь. Когда же он решился постучать, эта выцветшая зеленая дверь открылась сама, и он замер. И до этого-то растерянный, теперь он чувствовал себя вконец запутавшимся. Приезд в старый район вызывал приятную ностальгию, но стоило Филиппу вновь увидеть лицо Софи, прекрасное и по сей день, несмотря на возраст, как ему стало не по себе. Софи тоже подкатывало к семидесяти, однако он видел перед собой все ту же хриплую девочку-подростка, распахнувшую перед ним эту самую дверь перед выпускным вечером. Целую жизнь назад они были парой. И даже влюбленной парой, как он предполагал. Но все это было по-детски, несерьезно. И закрутились события – кто их упомнит? Армия, полицейская академия? В общем, не важно. Дело было пятьдесят лет назад. Софи вышла за Фрэнка, военного из Лоуэлла, а тот возьми да умри в ходе тренировки на авиабазе Рамштайн. Так Софи и стала вдовой, не прожив еще и четверти века. Она переехала к Ленни после смерти его жены, чтобы помочь ему с воспитанием Дэвида, а замуж больше так и не вышла. Филипп же прожил со своей Рут сорок с лишним лет, но бывали ночи, когда в его голове бродили мысли о Софи, и мыслей этих было больше, чем он хотел бы признать.

Судьбоносный момент был упущен. Он выбрал другую дорогу,