Зарубежный детектив 2026-18. Компиляция. Книги 1-11 - Дэвид Бушман

Это все происходило через считаные недели после того, как она была признана виновной в убийстве Хезер. Мое отношение к невиновности мамы не изменилось, как и у нее, но для меня было очень трудно понять, как можно было вообще вообразить, что тюремное начальство почему-то должно выполнить ее просьбу? Как они могли позволить официально признанной и осужденной убийце своей дочери побывать на похоронах этой самой дочери?

Когда я собралась уходить, прошло немногим больше часа, мы снова заплакали и обнялись, но какого-то чувства завершенности не возникло. Она сказала, что хотела бы оставаться на связи с нами, и я понимала, что мне придется пойти на это. Папа просил меня, чтобы я присматривала за ней, но дело было не только в этой его просьбе. Дело было в том, что я и сама этого хотела. Она по-прежнему оставалась для меня мамой, и хотя ее представления о том, как она будет продолжать делать все то, что матери делают для своих дочерей, оставались довольно размытыми, а во многом и просто нереалистичными, но у меня не было сомнений в том, что она хочет играть важную роль в моем будущем, как и я в ее будущем.

Я дошла до станции и села на поезд до дома, чувствуя легкое опустошение и растерянность, и стала прокручивать в голове все то, о чем она мне говорила. Разумеется, наши отношения должны были поменяться, я знала это, но не понимала, как именно. Все, что я знала, это то, что моя связь с ней останется такой же близкой и одновременно очень сложной, как было всегда. Эта мысль нашла свое подтверждение в течение следующих недель, когда я получала письма и телефонные звонки от нее, многие из которых затрагивали тему будущих похорон Хезер. Ей не разрешили на них присутствовать, но она все равно хотела подробно их спланировать, даже просила меня прислать каталог гробов, выданный сотрудником похоронного бюро, чтобы она смогла выбрать подходящий гроб на свой взгляд.

А в Новый год, когда Хезер была уже похоронена у ручья на красивом сельском кладбище, которое стало ее окончательным пристанищем (вместо заднего двора на Кромвель-стрит, где годами лежало ее тело раньше), мама снова написала мне о том, какие слова хотела бы поместить на надгробие Хезер: «Я подумала, что эти слова хорошо бы подошли, ведь это будут слова от всех нас».

Она не просто предлагала надпись на надгробии, она принимала решение от лица всей оставшейся семьи. Как если бы она не сомневалась в том, что остается главной.

Я проигнорировала ее указания, а также ее план организации похорон и выбор гроба. Хотя я и не верила в то, что мама была замешана в смерти Хезер, я все равно знала, что в последние дни ее жизни мама была с ней жестока. Она моя сестра. Я чувствовала, что должна защищать ее после смерти так, как не смогла защитить ее при жизни. В то же время я не могла заставить себя признаться маме, что не выполнила все ее пожелания. Она все еще полагалась на мою преданность, так что я и не думала показывать, что сопротивляюсь ей.

Когда я сказала ей, что родилась Эми и мы обе чувствуем себя хорошо, она пришла в восторг. Я отправила ей фотографии, и она в ответ написала, что малышка просто красавица и что она ждет не дождется, чтобы подержать ее на руках. Однако между этими фразами она не забыла вставить и несколько просьб ко мне: «Ой, да, кстати, не приноси ничего с собой на свидания, тут гораздо проще получать вещи, когда их отправляют», – и рассказала, что села на чьи-то наушники: «К счастью, я их не сильно повредила, и кто-то из работников починил их для меня. Мне было так стыдно!»

Но к счастью, я была не одна. Тара, которая не так давно родила сама, поддерживала меня и давала советы в те первые месяцы с Эми, а отец Эми, хотя мы уже какое-то время не встречались, проявлял доброту и тоже поддерживал меня. Я не хотела зацикливаться на том, что мама не на свободе или погружаться в пучину жалости к себе. Я понимала, что мне нужно не просто выживать, но и думать о том, чтобы построить жизнь себе самой и своему ребенку.

Мы оставались в съемном доме с Тарой и Натаном. Не буду врать: отсутствие денег в то время стало для меня настоящей головной болью. Я не знала, как мне обеспечивать Эми и себя. У меня оставался гонорар от News of the World, но эти деньги стремительно заканчивались. Я не могла и представить, как найти работу, потому что рано или поздно любой работодатель выяснил бы, кто я такая. Кто в своем уме согласится нанять дочь из семьи самых знаменитых серийных убийц Великобритании? Я постоянно боялась, что жители такого маленького городка быстро выяснят, кто я такая, поэтому как можно скорее сменила фамилию на ту, которая была у Эми, – то есть на фамилию ее отца. Я чувствовала, что благодаря этому у меня оставался шанс сохранять свою анонимность.

Мама относилась ко всем своим детям иначе, чем я, а мой опыт значительно отличался от маминого и папиного опыта. Наша семья развалилась, когда младших детей забрали под опеку, а добили ее окончательно раскрытые убийства, так что по большому счету мы оставались в неведении, через что при этом прошел каждый из нас. Однако, когда мы выросли, мои братья и сестры восстановили контакт между собой и со мной, так что мы стали больше узнавать, как складывалась жизнь у других родственников.

У Тары, безусловно, был самый открытый характер из троих оставшихся сестер, она никогда не скрывала своего мнения насчет мамы и папы. В отличие от Луиз, папа не сделал ее жертвой сексуального насилия. Думаю, вряд ли кто-то сможет объяснить, почему так вышло, но тот факт, что папа был расистом, наверное, в какой-то степени повлиял на это. Но раз она была избавлена от подобного папиного влияния – и вообще мало сталкивалась с темной стороной его личности, – то Тара гораздо негативнее относилась к маме (которая била и унижала ее, как и всех остальных), чем к папе.

Когда Тару, Луиз и младших детей социальные службы забрали с Кромвель-стрит вслед за поданным заявлением об изнасиловании Луиз, мама и папа велели мне и Стиву забыть обо