Зарубежный детектив 2026-18. Компиляция. Книги 1-11 - Дэвид Бушман

всех них. Такое у них было отношение к детям, которых они потеряли, и они хотели, чтобы и мы думали точно так же. Я считала подобный образ мыслей диким и поразительным. В то же время я совсем не принимала его и сейчас, уже став матерью, для меня это остается немыслимым. Если их чувства по отношению к детям были искренними, как они могли в одночасье отказаться от них?

– Так они сами виноваты в том, что так до хера врали про нас, разве нет? – сказала мама, когда я подняла эту тему в разговоре с ней.

– Так они же маленькие. Их могли запугать.

– Я не хочу больше слышать о них, Мэй! Их больше нет с нами, вот и все! Я же сказала тебе! Забудь о них!

Однако я никогда не переставала думать о том, как сложилась их жизнь – кто о них заботился, жили они вместе или отдельно друг от друга. Я знала, что в каком-то смысле им повезло покинуть этот дом, но я была уверена, что они чувствовали себя покинутыми и напуганными, а также по своему опыту понимала, что если над ребенком творилось насилие – а они все по-своему пережили насилие, – это совсем не значит, что они автоматически теряют связь со своими жестокими родителями. Желание быть любимым, быть рядом с родителями, причем без разницы, насколько они ужасны, не может умереть. Мысль об этом преследовала меня.

Если с Тарой я поддерживала какой-никакой контакт после того как ее взяли под опеку, из-за того, что она часто умудрялась сбежать и вернуться домой, то с Луиз у меня не было никакой связи. Однако после приговора маме она пыталась связаться со мной. У Тары она узнала мой номер телефона и однажды вечером позвонила мне из автомата. Я была счастлива услышать ее, но она при этом находилась в отчаянии. Луиз кричала:

– Я больше не могу. Я хочу домой!

Я не знала, что ответить, и сама не заметила, как в порыве жестокой откровенности закричала в ответ:

– У нас больше нет дома, Луиз!

– Я знаю! – рыдала она.

Она рассказала мне все как есть. По ее словам, жизнь под опекой оказалась сплошным кошмаром. Соцработники то и дело передавали ее разным приемным родителям, и те относились к ней всего лишь как к источнику дохода.

– За мое содержание они получают три сотни фунтов в неделю, но очевидно, что их бесит мое присутствие в доме. И так абсолютно у всех. Им не нужна я, им нужны деньги. Я говорила соцработникам, что я так больше не могу, что хочу отказаться. Я думала, что вот мне исполнится шестнадцать, и меня выпишут из программы, но мне сказали, что по закону это будет продолжаться до двадцати одного года! Ты сможешь приехать и повидаться со мной, Мэй?

Мое сердце разрывалось. Я тихо сказала:

– Я не уверена, что мне разрешат с тобой увидеться, потому что я помогаю маме.

– Ну пожалуйста! Мне так одиноко. У меня нет никого, с кем я могу поговорить и кто бы меня понял!

– Я знаю, знаю, но пойми, из-за меня у тебя может возникнуть еще больше проблем.

Я пыталась успокоить ее, но что бы я ни говорила, ей было все так же плохо. Когда наш разговор закончился, я ощущала грусть и бессилие. Я всегда переживала о том, что Луиз может решить, будто я выбрала маму вместо нее, но это было совсем не так. Я чувствовала, что мне нужно поддерживать маму, потому что у нее больше нет никого и нет другого будущего. А еще я думала тогда, что мама не знала о папиных изнасилованиях Луиз. Меня раздражала необходимость жить отдельно от Луиз и младших братьев и сестер, я была бы рада видеться с ними, если это станет возможно. Невыносимо было понимать, что она хочет со мной встретиться, ведь если я соглашусь, то ее ситуация только еще больше усложнится.

Затем, через несколько дней, она вдруг появилась на пороге моего дома. Ее внешний вид поразил меня: она выглядела отощавшей, страдающей и абсолютно потерянной. Мне пришлось рассказать социальным службам, где она, – я боялась, что они отправят полицию на ее поиски. Они неохотно согласились, чтобы она осталась у меня на несколько дней. Мне было так ее жаль. Она отчаянно нуждалась в любви и привязанности и была очень рада вновь оказаться рядом со своей семьей, пусть и на время. Она даже просила меня приготовить те блюда, которые нам готовила мама: куриный суп или сосиски, капусту, пюре и подливку из дрожжевой пасты, а также сливовый корж и хлебный пудинг.

Я радовалась тому, что могу это сделать и тем самым хоть как-то позаботиться о ней. Меня очень трогало, когда я видела, как она играет с Натаном и держит Эми на руках. Я могла слушать часами напролет ее рассказы о своей жизни после того, как ее забрали из нашего дома. Но хуже всего было слышать о том, что она считает себя виноватой перед нашими младшими братьями и сестрами.

– Это все из-за меня, потому что я рассказала, что со мной сделал папа, и после этого все остальные потеряли свой дом, маму и папу.

Я говорила ей:

– Не говори глупости. Ты не сделала ничего плохого. Ты просто рассказала правду об ужасных вещах, которые происходили с тобой.

– Нет! – кричала она. – Это была не я. Я сказала подруге, она проболталась кому-то еще, и тут же полиция и социальные службы стали расспрашивать меня об этом. Я не хотела, чтобы у мамы с папой были проблемы! И совсем не хотела разрушать нашу семью! Но я же разрушила ее!

Я говорила, что в этом нет ее вины, что она сама жертва и что все кошмарные события, которые произошли потом – обнаружение тел, арест мамы и папы, его самоубийство, мамин суд и приговор, – в них не был виноват никто из детей в нашей семье. Можно даже сказать, что такой исход помог спасти других невинных людей.

Однако все, что она переживала при общении с представителями властей, вызывало у нее чувство вины – она винила себя даже за само насилие в семье. Полицейские разделили ее с другими детьми, когда начали задавать ей вопросы о том, что сделал папа.

– Они без конца мучали, мучили, мучили меня. Я сидела в их кабинете, а они вели допрос. Мне удавалось увидеть других братьев и сестер через стекло в другом кабинете.