Храмы веселья - Кейт Аткинсон

class="p1">На броши была гравировка, не чье-то женское имя, а надпись крошечными буквами: «Моей любимой». Больше ни для чего не хватило места. Безразмерное признание – удобно, подумал Фробишер и спросил:

– Сколько?

– Для вас пять фунтов, сэр.

– Пять?!

– Глаз – настоящий бриллиант.

– Очень маленький.

– Так и птичка маленькая. Три.

– Как насчет двух?

– Вы меня убиваете.

– И коробочку.

Конечно, этот человек еще и ростовщик. Лишь позже, уже вручив подарок жене, Фробишер осознал, что слишком легко принял на веру слова ювелира о законном происхождении броши.

Затем он обошел оптиков, но купить очки не соблазнился. Не тот подарок, который оценила бы Лотти. У нее отличное зрение.

Никто не узнал очки мертвой девушки, но Фробишер и не ожидал этого.

Он успел в автосалон «Остин» на Оксфорд-стрит как раз перед закрытием.

– Карета подана, – сказал продавец.

* * *

Фробишер ехал со скоростью улитки: не хотелось сбить пешехода в первую же поездку, да и в любую другую тоже. До этого он водил машину только однажды – полицейский водитель преподал ему основы пару недель назад.

Свобода открытой дороги манила. Можно было бы пригласить Гвендолен Келлинг покататься с ним, совершить небольшую поездку. Они могли бы доехать до «Орла» в Амершеме и пообедать в садике при пивной, если погода будет хорошая. И дальше тоже – вместе исследовать южное побережье. Гастингс, Бродстерс, Рай, или, дальше вглубь страны, Кукэм или Райгит. Понадобится дорожный атлас и, возможно, какой-нибудь справочник шофера.

Фробишер внезапно осознал, что это нелепое мечтание загнало его в ловушку Пикадилли-Серкус. Тут шли строительные работы – расширяли станцию метро, – и он проехал по кругу несколько раз, не в силах найти выход. Эрос уже сбежал от этого хаоса на время работ. Хотя, конечно (Фробишер порадовался, что у него нет детей, которых можно пичкать ненужными фактами), это был вовсе не Эрос, а его брат Антэрос, олицетворяющий совсем другой вид любви, любовь милосердную и бескорыстную, а не страсть и вожделение Эроса. От мысли об эротической любви Фробишеру стало неловко и полегчало лишь тогда, когда он наконец вырвался из объятий площади и смог надавить на педаль газа. (Все предшествующие дни он усердно зубрил названия частей машины.)

На перекрестке Суоллоу-стрит он заметил на тротуаре шарманщика. Похоже, тот заодно торговал животными – вокруг стояли коробки и клетки. Фробишер заметил канареек, волнистых попугайчиков и выводок полосатых котят. Может, Лотти обрадуется котенку? Все женщины любят котят, правда же? Он вспомнил те тюльпаны. Может, лучше не делать выводы про всех женщин. И вообще Лотти не похожа на других.

Он подъехал к бордюру – это оказалось более сложным маневром, чем он предполагал. Шарманка наигрывала довоенную мелодию «Хочу я встретить девушку, похожую на мамочку, на мамочку мою»[90]. Собственная мать Фробишера была доброй душой и бесконечно прощала миру его изъяны. Как бы Фробишеру жилось с такой женой? Но теперь уже поздно.

На шарманке сверху вместо обычной обезьянки сидела собачка, маленькая, вроде терьера, в неуместном костюме Пьеро, включая маленькую коническую шляпу, залихватски заломленную набок, – она удерживалась на голове резинкой. Фробишер вылез из машины. Собака бесстрастно смотрела на него. Невозможно было прочитать, что творится у нее в голове – в основном скука, подозревал Фробишер. Собаки редко обладают свободной волей, они постоянно во власти чужой прихоти. Не так уж отличаются от людей, если подумать.

Он начал день с Пьеро и, похоже закончит тоже с Пьеро. Судьба смеется над ним.

– Сколько за собаку? – спросил он у шарманщика.

– Она не продается.

– Все продается, – сказал Фробишер.

* * *

Когда он наконец добрался домой, Лотти удивила его солнечным настроением и bouillabaisse[91] на ужин. Фробишер совсем не любил рыбный суп, но очистил тарелку и попросил добавки, чтобы отблагодарить за перемену погоды в доме. Лотти уже приколола брошь к воротнику блузки.

– Un oiseau bleu[92], – сказала она, вжавшись лицом в его шею. Как хорошо на время освободиться от мыслей о Гвендолен Келлинг.

Фрезии

Именно запах цветов вытянул Эдит из глубин, ошарашив сильно и неприятно, как нашатырный спирт. Эдит разделяла мнение матери о цветах, но сочла необходимым отблагодарить за приношение, слабо приподняв бровь. Фрезии лежали на подушке рядом с ее головой – неужели нельзя было придумать места получше. Найди вазу, ради всего святого, подумала она.

– Это ты? – прохрипела она.

(Разумеется, это был он.) Он сел на край койки Эдит, придавив ей ногу. Эдит попыталась поднять голову и не смогла. Она была ужасно слаба, словно из нее выкачали все соки. Губы потрескались и пересохли, жирные волосы, она знала, прилипли к черепу. Было унизительно, что ее выставляют напоказ в таком виде. Вот что плохо в больницах – любой может войти в палату и глазеть на тебя, когда ты в унизительном положении, выглядишь хуже некуда. Она неловко повернула голову, пытаясь уйти от тошнотворной приторной сладости фрезий, и тихо вскрикнула от боли – раскаленные иглы запульсировали в животе.

– Милая, тебе уже лучше?

Он очень давно не говорил ей ласковых слов. Должно быть, испугался, когда она постучалась в двери смерти. Что случилось бы, если бы они открылись и она переступила порог? Несомненно, она была бы осуждена за свои грехи. Не нашлась бы что сказать в свое оправдание.

– Я в порядке, спасибо, – пробормотала она. – Тебе необязательно было приходить.

– Конечно, я не мог не прийти. Ты мне очень дорога.

Дорога? Какое неправдоподобное слово для него. Просто нелепое.

Который час? Не слышно обычного фонового гула, сопровождающего часы посещений. Что, если ее родные застанут его здесь? Они сделают выводы. И будут правы. Он держал ее за руку, едва касаясь. Это было неприятно, и ей приходилось сдерживаться, чтобы не отдернуть руку, но он редко бывал нежен, поэтому она терпела. Она представила, как входит Нелли и видит их. Эта мысль вызвала у нее глубокое беспокойство. Она во многом призналась Нелли, пока они ехали в машине, но есть вещи, о которых ее мать никогда не должна узнать. Именно Эдит, а не Гвендолен Келлинг – причина падения дома Кокеров. Теперь Эдит может искупить свою вину, только предотвратив крах.

Лампы были зажжены, неприятные зеленые шторы на окнах – задернуты. Но занавески, отгородившие остальную часть палаты, раздвинуты. Любой может заглянуть. Эдит боялась, что снова появится Нелли. Да который же час? (И какой сегодня день?)

– Сейчас время посещений? – тревожно спросила она.

Нелли уже заглядывала, не придет ли она снова? Эдит