Смерть в летнюю ночь - Кристина Додд

синьор Маркетти, и люди князя Эскала – Дион, Марцелл и Олоферн, – не говоря уже о полудюжине других, самых влиятельных людей Вероны. И среди них моя нянюшка. Все они, словно завороженные, смотрели на представшую перед их глазами сцену.

Я посмотрела на фигуру, скорчившуюся в проеме грота – на человека, которого отпихнула ударом ноги, – и указала на него пальцем. Князь Эскал обеими руками держался за свои детородные органы и выглядел так, будто я уничтожила все его надежды на потомство. На что я тоже надеялась.

Я разразилась громкой тирадой, сама плохо соображая, что говорю:

– Он дотронулся до моей ноги! Я узнала его пальцы! Да, узнала, потому что он раньше пристегнул к моей ноге кинжал. Тогда это было вполне невинно, хотя, может быть, и не совсем. Но сейчас! Как он мог подумать, что меня так легко провести? Его рука…

Я замолчала. Потому что ответом мне явилось потрясенное молчание. Я вгляделась в стоящих передо мной людей и встретилась взглядом с нянькой: та смотрела на меня, выпучив глаза и разинув рот, будто не могла поверить в то, что происходит.

В этот момент я увидела себя со стороны, глазами собравшихся: распростертая на скамейке, как поросенок на вертеле, растрепанная, в помятой юбке… Жалуется, что мужчина трогал ее за ногу, да еще повторяет, что помнит его прикосновения, потому что это уже случалось и раньше.

Всеобщий вердикт мог быть лишь одним: репутация этой девицы погублена, она навеки опозорена, ее надо запереть в монастырь, отправить на покаяние, как шлюху.

И только потому, что мужчина трогал мою ногу?

Целых два раза. Ну и что?

Где справедливость?

Но в этот момент князь Эскал, наконец, пришел в себя. Он судорожно вздохнул, выпрямился и направился к моему отцу, который тут же приставил шпагу к его горлу.

Не тяни, проткни его!

Но вслух я этого не сказала. Очень хотелось сказать, но я и так уже наговорила достаточно.

Вместо этого я спустила ноги вниз и крепко вцепилась в скамью пальцами. Во мне кипела такая жгучая ярость, что даже странно, почему мрамор подо мной не расплавился. Но камень оставался камнем, люди – все теми же людьми, а я – самой страшной дурой на свете.

Внезапно князь Эскал упал на колени перед моим отцом и в мольбе протянул к нему руки.

– Синьор Ромео, ваша дочь Розалина – самая прекрасная девица во всей Вероне. Ее невинность не пострадала, и во всем виноват лишь я один – желание заключить Розалину в свои объятия явилось для меня слишком большим искушением…

Да-да, не забудь упомянуть, что ты как-никак здешний князь! Тогда вообще все пройдет как по маслу.

– …а ее уступчивость – лишь следствие небольшой хитрости с моей стороны. Посему молю вас даровать мне руку прекрасной Розалины из рода Монтекки, чтобы я смог повести ее под венец и мы стали бы жить, как счастливые муж и жена, до конца наших дней.

– М-м-м, да, конечно, – потрясенно отозвался папа, который, казалось, вконец обессилел от событий последних дней.

Я прекрасно понимала, что он сейчас чувствует.

И все же один-единственный вопрос не давал мне покоя: где же Лисандр?

Мужчины обменивались друг с другом взглядами, я же поглядывала на няньку, чей безукоризненный план обернулся таким непредсказуемым результатом.

– Хитрости, говорите? – вдруг переспросил папа, подхватывая ту самую ниточку, которая интересовала и меня. Кстати, кончик папиного клинка по-прежнему оставался у самого горла князя Эскала. – Какой такой хитрости?

«Так где же Лисандр?» – вновь прозвучал вопрос у меня в голове.

Нет-нет, вслух я его, конечно, не задала. Кажется, я вновь обрела малую толику здравого смысла.

– Прекрасная Розалина, – сказал князь Эскал, – девица невинная и простодушная, она, бедняжка, и представить себе не может, до какой степени отчаяния могут довести мужчину его желания.

От прямого ответа на вопрос он уклонился, и слава богу, это я теперь поняла. Потому что, если я угадала правильно, князь или кто‐то из его людей и был той самой тенью, что заметила нянька в саду, когда посвящала нас с Лисандром в свой блестящий план. Хотя, может быть, и хорошо, что уклонился, прямой ответ еще больше усугубил мою сильно подпорченную репутацию.

Как он сказал? Девица простодушная? Значит, недалекая? Он, что ли, назвал меня безмозглой дурой?

Кончиком пальца князь Эскал осторожно отодвинул острие папиной шпаги в сторону.

– Давайте пройдем в ваш теплый и гостеприимный дом, – сказал он, – и выпьем за союз двух самых уважаемых домов Вероны – Монтекки и Леонарди. А также за успешное соглашение между благородными домами Монтекки и Маркетти!

Папа неохотно отступил от князя Эскала и сунул шпагу в ножны.

– Господа, возвращайтесь в обеденный зал. А я провожу свою дочь с кормилицей в ее покои, чтобы больше с ней не случилось никаких хитрых фокусов.

Я прекрасно видела, что написано на папином лице. Оторопь прошла, отец пришел в себя и теперь прикидывал, как выпутаться из ситуации с наименьшим для семейства Монтекки ущербом. Во-первых, меня ждала серьезная головомойка. А зачем я согласилась на эту авантюру? Хотя ради Лисандра я бы с радостью перенесла любую головомойку. Обреченно я позволила няньке накинуть на свои плечи плащ и молча двинулась вслед за отцом, шагающим к боковому входу, предназначенному для членов нашей семьи. Отец провел меня к лестнице, ведущей в мою спальню, а когда я ступила на первую ступеньку, схватил за руку, повернув к себе лицом.

– Дочь моя, я и не подозревал, что у тебя хватит ума подцепить самого князя Вероны!

В его тоне звучала то ли насмешка, то ли искреннее недоумение.

– Что за глупости! Это не я, а он меня подцепил!

Я злилась на себя за то, что слишком поздно поняла серьезность происходящего. И в результате лишилась Лисандра. Теперь вместо него у меня – князь Эскал. Уверенная в стопроцентной победе, я пошла ва-банк и потеряла все: независимость, дом и… осмелюсь ли сказать?

Девственность.

Я не могла постичь цель интриги князя Эскала. Не могла поверить в то, что только что со мной произошло.

– И я вовсе не думала, что у нашего правителя хватит ума на такое, – добавила я.

Папа стоял, задумавшись, нахмурив широкие брови.

– Приключения этой ночи для тебя еще не закончились, – сказал он. – Нянюшка, укутай ее в одеяло и дай выпить чего‐нибудь теплого. Вы обе постойте здесь, во дворике. Ты все равно не уснешь. – Отец заглянул мне в глаза. – Оставайся здесь и жди.

Он удалился в обеденный зал, откуда доносились, то усиливаясь, то затихая, мужские голоса; под действием