Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин

видели? А зарплаты зэков при этом сравнивали по бухгалтерии и в реальности? Там разница в десятки раз! Где все эти деньги? А фирмы-прокладки между колонией и поставщиками с покупателями, куда основная прибыль оседает, удалось обнаружить? Нет? Вам это неинтересно, и мне понятно почему. Вы решили взяться только за верхушку айсберга, за сотую часть коррупционной схемы. В чем обвиняют Шеина? Скажите, пожалуйста!

— Пока что в превышении должностных полномочий и получении взяток с осужденных, — ответил неготовый к такому развитию разговора Абрамов.

— Вот увидите: бо́льшего вам и не дадут ему предъявить. И взятки доказать у вас не получится — или не позволят.

— Почему вы так уверены в этом?

— Не мне вам объяснять, Михаил Иванович: это система, где рука руку моет, и на этой системе стояла и стоять будет вся пенитенциарная система страны. Не посадите же вы большинство руководства ФСИН? Одного-двух вам дадут уволить и, может быть, даже оградить от общества ненадолго, но не больше. Шеин, видимо, зажрался сильнее остальных и совсем берега попутал с этим люксовым автомобилем от Алика. Или, того хуже, делиться стал реже с кем надо, вот и слили его вам на закланье. Но раскручивать все его грешки никто никому не позволит: иначе система развалится. Согласны со мной, Михаил Иванович? — спросил Тополев и подмигнул подполковнику.

— А почему вы считаете, что я не тот, кто сможет побороть систему и вывести негодяев на чистую воду?

— Если бы вы были в звании капитана, ну, или майора, я бы мог вас представить в роли Дон Кихота, сражающегося с ветреными мельницами: романтика, ищущего справедливости. Но вы подпол, а такое звание заслуженно получают только непосредственные участники этой системы, чтобы не нарушать равновесие. Чем вы сейчас и занимаетесь. А белые вороны выше майора и не поднимаются — не пускают.

— Распишитесь в протоколе допроса, пожалуйста, — попросил Абрамов, потеряв к Грише весь интерес. Тополев внимательно прочитал документ и расписался в пяти местах. — С такой жизненной позицией, как у вас, Григорий Викторович, вы условно-досрочно никогда не освободитесь, — заключил уэсбэшник. — Можете идти: вас наверняка уже местные опера заждались с отчетом о нашей встрече.

В кабинете психологической разгрузки первого отряда Гришу ждали опер и Миша Ушастый. Они сидели за столом, пили кофе и общались, как старые друзья. Гриша рассказал, что приезд уэсбэшника связан с арестом Шеина и его заявлением о незаконном увольнении с работы. Про вымогательство умышленно умолчал, чтобы не вызывать лишних домыслов и разговоров. Завхоз и оперативник остались довольны полученной информацией, и каждый тут же побежал докладывать выше по своей инстанции.

***

В праздничный день двенадцатого июня отрядники решили сотворить режимное мероприятие для отчета и организовали турнир по бильярду в помещении школы на втором этаже над первым отрядом. Дима Оглы записал Тополева в участники от барака и не ошибся: Гриша занял первое место и заработал уважение как участников турнира, так и сотрудников администрации, победив в финале самого Медведя — завхоза пресс-отряда. Григорий в очередной раз поймал себя на мысли, что если бы не та сотка Ушастому, то не учился бы он в ПТУ, не работал в клубе, не было бы к нему такого хорошего отношения со стороны отрядников и дубаков, а, зная свой характер, он давно бы уже схлопотал не одно взыскание, и вся его поездка сюда пошла бы коту под хвост. А так он был при ПТУ, где ему обещали выписать поощрение за отличную учебу и окончание курса, при клубе, где он мог, официально работая, смотреть кино на большом экране с прекрасным звуком, играть в пинг-понг, заниматься на тренажерах и слушать новости и музыку по радио, получать поощрения за проведение концертов. Нахождение в первом отряде позволяло ему дружить с работниками столовой и, соответственно, получать дополнительное питание, лишнюю кружку чая, более свежий хлеб, маргарин, дополнительный сахар и даже сгущенку. За то, что Григорий писал столовским ходатайства в суд, они кормили его жареной картошкой с луком и приносили свежий творог, сделанный из деревенского парного молока. Так что быт и досуг у него были обеспечены, а это немаловажно на зоне.

Июньский денежный транш от родственников очень быстро разошелся не совсем по назначению. Ушастый разрешил Грише иметь собственный мобильный телефон, но только кнопочный, и за пять тысяч рублей передал ему маленькую черную трубочку. Еще три с половиной тысячи ушли на оплату дополнительного питания в столовой, а восемьсот рублей (со скидкой) — за сто шестую на три месяца. Остальные деньги он положил на свой счет «Зоны-телеком», однако быстро заметил, что эти деньги закончились, хотя разговаривал он мало и недолго. Выяснилось, что кто-то запомнил его пин-код и пользовался карточкой без спроса, спустив за три дня весь его месячный лимит. Пришлось покупать новую карту.

Дима Оглы за рисование стенгазеты и плакатов расплачивался с Тополевым конфетами и чаем, а Милка — новый дневальный первого отряда — даже приносил ему вкусные бутерброды из мишиных запасов за составление красивых графиков дежурств и списков с днями рождения осужденных. То, что раньше Гриша делал всегда просто так, для души, и чтобы убить время, теперь, не стесняясь, творил за натуральный расчет.

В пятницу десятого июня Тополева вызвали в спецчасть за документами. Он надеялся, увидеть извещение о назначении судебного заседания по его ходатайству об УДО, но это оказались два ответа из прокуратуры. Первый — о продлении срока разбирательства по его заявлению от первого июня, а второй — сам ответ от третьего числа того же месяца. Смысл его был в том, что, раз в ИК-3 по бумагам никакой синагоги не было, собрание девяти евреев было незаконным, поэтому выписанные нарушения были абсолютно правильными, а увольнение со швейки связано с систематическим невыполнением плана, хотя во время работы Тополева в цеху такового и не было. Конечно, он сильно расстроился и собрался было опротестовать это решение в более высокой инстанции, но вспомнил о своем договоре с Новиковым, о его ревностном отношении к жалобам вообще и отказался от этой идеи, прекрасно понимая, что потерять может гораздо больше, чем приобрести. Гриша подумал, что уэсбэшник, конечно же, знал о формулировках в тексте отказа прокуратуры и, скорее всего, попросил вручить эти письма только через два дня после его отъезда. Поэтому в Гришином дневнике появилась новая запись:

«В общем, мой план действий на ближайшее время ясен до мелочей. Если я не ухожу по УДО, подаю в августе на восьмидесятую — замена оставшейся части наказания более мягким видом наказания: исправительными работами. Если и там «бородаˮ, тоуезжаюв октябреобратнона трешку. Тамв