Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин

браком. Как-то взял у нее из сарая две алюминиевых фляги и отнес на маслобойню, чтобы налили масла. За день до этого разругался со своей разлюбезной и поэтому ушел жить к сестре в другую деревню. Жена как-то увидела проходившего мимо участкового и попросила того передать Сереге, чтобы тот вернул ей поскорее фляги. Она, конечно, больше хотела вернуть самого Недосекина, чем эти дурацкие емкости, но как причину для шага навстречу в их конфликте выбрала именно их. Участковый возьми, да и скажи ей: «А ты заявление на него напиши о краже, тогда он как миленький к тебе вернется вместе с флягами!» Она, будучи бабой не шибко образованной и умной, взяла и написала. После этого и пошло-поехало. Фляги с маслобойни изъяли, Серегу — под арест: как нарушившего условия УДО. Хозяйка опомнилась, пришла в полицию заявление забирать, а нельзя по закону. На суде даже говорила, что ничего у нее не крали, что претензий к нему не имеет, что сама, мол, попросила Недосекина отнести их на маслобойню. Не тут-то было: суд признал ее слова неправдивыми и данными с целью освободить подсудимого от законного наказания и принял во внимание ее первичные показания, где она утверждала, что он их украл. И уехал Сергей на два года и восемь месяцев в колонию строго режима, причем из них два года, три месяца и восемнадцать дней — возврат неотсиженного по УДО от первого срока. После этого Недосекин решил после освобождения уехать навсегда из Тамбовской области с ее стопроцентной раскрываемостью.

Вообще многие возвращались в колонии, не доходив до конца условно-досрочного или ограничения свободы, не потому что умышленно нарушали или совершали новые преступления, хотя и таких хватало, но из-за грубых подстав со стороны правоохранительных органов. Самая распространенная — это при первом визите после освобождения дать куратору из исполнительной системы согласие не ходить к нему для отметки еженедельно, а звонить или отправлять СМС. Несколько недель или даже месяцев это работает, а потом вдруг приходят и сообщают, что из-за регулярных нарушений дисциплины в виде неявок в инспекцию гражданин отправляется обратно на зону — досиживать полный срок. Вторая в процентном соотношении подстава — это плохо работающий браслет на ноге, который вешают для контроля нахождения подопечного. Ты сидишь дома после десяти часов вечера, а тебе с утра звонок в дверь и взыскание за отсутствие по месту прописки в ночное время. А дальше либо бабки плати за снятие выговора, либо обратно в лагерь. И проверять тебя может кто угодно, вплоть до вневедомственной охраны. И у всех палки за выполнение плана. Человек поехал в колонию — а им премия. Все просто и справедливо!

Валентин устроил в своей каптерке в ПТУ общественную приемную для Гриши, к которому со всего лагеря стекались зэки с просьбами помочь снизить срок или правильно написать ходатайство в суд о досрочном освобождении. Тополев никому не отказывал, тем более что материал для работы был уникальный. Если бы он был юристом по образованию, то легко мог бы написать кандидатскую или докторскую по теме «Современная репрессивная система в России». Он просил так называемых клиентов приносить все бумаги по их делу, какие только у них были, чтобы иметь полную картину и найти нужную зацепку для судов высшей инстанции.

Как-то к нему пришел парнишка, который только заехал на семерку. Он с первых же дней начал бороться за свою свободу, так и не приняв вынесенный ему приговор. Он принес целый ворох документов, который Григорий изучал почти неделю, но без личного визита клиента и его подробного рассказа о случившемся не обходилось никогда.

— Это уже мой второй срок, — начал рассказ Петр. — Первый был по статье 228, часть вторая. Кстати, освобождался я тоже отсюда, с семерки, в 2013 году. Дали мне тогда пять лет.

— Так много, потому что вину не признал? — перебил вопросом Гриша. — Обычно просто три дают.

— Конечно, не признал! — нервно отреагировал Петя. — Они меня на дискотеке повязали в тамбовском клубе. Там в этот вечер гээнкашники[110] тоже гуляли, и один из них начал приставать к моей девушке. Причем я один раз сказал «не надо», второй, ну, а когда он руки начал распускать, то я не выдержал и съездил ему по морде. Остальные накинулись на меня, скрутили, отвезли в отдел и по дороге подкинули пакетик с белым веществом. Я боролся с этим произволом, как мог, но меня никто даже не слушал. В итоге пять лет общего режима.

— Судя по твоим бумагам, ты до Верховного суда дошел?

— Да! Только в Москве и разобрались с моим делом. Приговор, конечно же, не отменили, но скинули мне полтора года, и я практически сразу освободился. Это просто взбесило моего «крестного» из ГНК, и когда он меня якобы случайно встретил на улице, заявил, что посадит снова. Не прошло и недели, иду я домой с работы, меня подлавливают во дворе три здоровенных мужика — как потом выяснилось, местные опера — и избивают до потери сознания. Очнулся я в тамбовском отделе полиции на стуле с наручниками за спиной. Входят понятые и в их присутствии у меня из кармана куртки достают пакетик с наркотой. Меня снова сажают в СИЗО. Я, уже умудренный опытом, оттуда пишу ходатайство о проведении экспертизы пакетика на наличие моих отпечатков и на биологический материал, а также прошу сделать смывы с моих рук. Отказ. Я требую вызвать на полиграф меня и оперов. Снова отказ. Через два месяца везут в суд на продленку[111]. Судья видит полное бездействие следствия и, видимо, понимая надуманность обвинения, отпускает меня на подписку о невыезде, отказав в продлении ареста. Я иду на место моего избиения, нахожу камеры, свидетелей своего похищения, но об этом узнают гээнкашники, и рождается новое уголовное дело против меня по статье 228, часть третья: якобы я продавал наркоту. На основании показаний единственного свидетеля, который утверждал, что купил у меня наркотики, без материалов ОРМ[112], без выписок о телефонных звонках свидетелю, которых, естественно, и быть не могло, без предоставления каких-либо доказательств нашей с ним связи или хотя бы знакомства, без обычных в таком деле меченых купюр — в общем, ничего… Через девять дней после моего освобождения из суда меня снова закрывают. Записи с видеокамер пропадают, найденных мной свидетелей не вызывают. В итоге новый срок — девять лет строгого режима.

— Я вижу, ты уже подавал жалобу в Тамбовский областной суд…

— В Тамбове решить это дело будет нереально! Здесь стопроцентная раскрываемость и полный симбиоз судебной системы