Дом стыда - Лин Йоварт

– Это началось в феврале шестьдесят первого года. Мне было четырнадцать лет, и меня пригласили на свадьбу Гейл Уайтхолл. Все было хорошо, пока…

Элеонора внимательно выслушала историю Джейн, изредка задавая наводящие вопросы.

Ожье вынимал кассеты и вставлял новые, тщательно нумеруя их и останавливая запись, когда кому-нибудь надо было сходить в туалет или за водой. Элеонора сама попросила сделать два перерыва, чтобы переварить услышанное.

Восстановить общую картину было несложно: после того как ее изнасиловал Джозеф Уайтхолл, Джейн отправили в Хэрроуфорд, где она родила ребенка. Ребенок умер. Все это уже было известно. В ужас приводили подробности, в которые Элеонора отказывалась поверить.

Например, история Сары-Норы Тейлор. И убийство Глории Брауни. Дениз Монтагью, возможно, не испытывала сочувствия к девушкам под ее опекой, и в Хэрроуфорде явно творилось что-то неладное – слишком много детей умирали, принудительный прием «витаминов» и прочее, – но Элеонора не могла поверить в то, что Дениз реально убила одну из питомиц или потворствовала медсестре, зажавшей руку пациентки в гладильном прессе. Однако полностью исключить оба этих события она не могла – Джейн говорила слишком искренне, слишком убежденно.

Разумеется, Элеонора была наслышана об искренности и убежденности подозреваемых. Такие индивиды вызывали наибольшую озабоченность, потому что использовали откровенность для того, что привлечь следователя на свою сторону.

Элеонора уже знала: почти все, что Джейн рассказывала о порядках в Хэрроуфорде, – правда: фальшивые имена, описание помещений, живая изгородь вокруг участка, кладбище с могилами мертвых детей. Джейн даже дала описание таблеток, которые их заставляли принимать каждый вечер, убедив Элеонору в том, что ни заведующая приютом, ни повариха не сказали о них всю правду. Но, когда Джейн заявила, что ребенок, на ее взгляд, умер, потому что она каждый вечер отрыгивала таблетки, Элеонора заподозрила, что в рассказе обвиняемой что-то не сходится. То ли ее подводила память, то ли она просто врала. Таблетки определенно выглядели причиной смерти детей.

По мере того как слова Джейн ложились на пленку, Элеонора все больше приходила в растерянность. Например, Монтагью говорила Ланкастеру, что Джейн помалкивала, находясь в приюте, однако сама Джейн заявила, что им не разрешали открывать рот. Кроме того, мать Джейн сообщила доктору Ланкастеру, что ее дочь дала подножку Люси и ее подругам в автобусе, в то время как Джейн утверждала обратное.

Монтагью уверенно заявляла, что многие подопечные в приюте страдали от психических расстройств. Этой же точки зрения придерживались Ланкастер и автор ирландского доклада. Джейн нельзя было исключить из числа психически неуравновешенных девушек.

И все же по мере дачи показаний Джейн все больше нравилась Элеоноре, отчего было все труднее подозревать ее в совершении преступлений. «Никогда-никогда не позволяйте преступнику вас дурачить», – говорили на курсе «Смерть и обман», и Элеонора то и дело мысленно напоминала себе об этом правиле. Если Джейн виновна, то на ее совести убийство трех человек и похищение останков собственного ребенка. У нее не было алиби, зато имелось много побудительных мотивов.

Джейн закончила рассказ о том, как вытащила деньги из кармана травмированного Макса и вышла на дорогу, ведущую в Хоршем, неожиданно вздохнула и произнесла:

– Вот и вся моя история.

Вся? Она что, шутит? Они провели в комнате для допросов несколько часов, а Джейн даже не начала давать показания о трех убийствах. Коттер придет в бешенство.

– Сделаем еще один перерыв, – предложила Элеонора.

На кухне, куда они пошли выпить по чашке чая, Ожье был не в силах скрыть возбуждение.

– История с Максом – еще одно убийство, о котором мы даже не подозревали. Она точно проведет остаток жизни в тюрьме.

– Да, но необязательно так радоваться по этому поводу.

– Мы установили личность преступницы, арестовали ее, и она призналась в четвертом убийстве. Мы хорошо выполнили свою работу – почему же мне не радоваться?

– Рано пока – надо сначала все это доказать. Вот увидите: адвокат накидает тысячу юридических отмазок, которые не позволят посадить ее за убийство Макса, – девочке было всего четырнадцать лет, ей угрожал мужчина в два раза больше ее ростом, который ее обокрал, она пребывала в шоке после автокатастрофы и не далее как в то же утро похоронила своего ребенка. И это лишь то, что сходу пришло мне в голову. Любой адвокат камня на камне не оставит от обвинения.

Ожье принял несколько обескураженный вид, но только на секунду.

– Есть три других убийства. Никакого алиби, мотивов хоть отбавляй, пряталась двенадцать лет, выжидая момент для мести…

– Боже, вы рассуждаете как миссис Уоттл, помешанная на детективных сериалах. Правда, упускаете из виду такую вещь, как улики. А с ними у нас не густо. Пока нет даже намека на то, что подозреваемая находилась в местах преступлений в указанное время. – Элеонора посмотрела на часы. – У нас есть восемь минут. Найдите кого-нибудь, пусть они проверят микрофиши газетных полос за ноябрь шестьдесят первого года и посмотрят, нет ли каких-либо сообщений об автомобильной аварии неподалеку от Хоршема, повлекшей смерть человека по имени Макс. Необходимо установить его имя и фамилию, дату и время происшествия и факт смерти, чтобы сравнить эти данные с показаниями Джейн. Что, если она все это выдумала?

– Выдумала? Зачем ей выдумывать?

– Откуда мне знать, черт побери? Просто я чую, что в этой истории есть какая-то слабина, так что сделайте то, о чем вас просят. Проверьте газеты за ноябрь шестьдесят первого.

* * *

– Итак, – возобновила допрос Элеонора, – вы бросили Макса умирать?

Джейн кивнула, но тут вспомнила, что Элеонора несколько раз предупреждала ее не кивать, потому что кивки нельзя записать на пленку.

– Да. Это правда.

– Вы не подумали о том, чтобы вызвать скорую помощь? Вам не было жалко бросать его в таком состоянии?

Джейн фыркнула.

– Разве что на две секунды. Он убил Глорию Брауни, отобрал у меня деньги и бог знает что еще делал с другими девушками. Так что нет – Макс не заслужил, чтобы я вызывала для него скорую помощь. – Она посмотрела на Элеонору, потом на Ожье. – Я не жалею, что он умер. Туда ему и дорога. Но я его не убивала. Я всего лишь закрыла дверцу машины, забрав свои деньги, и при этом подумала: «Я не убийца, я просто оставляю его одного, это не преступление». Я не сделала ничего незаконного. Гейл тоже так сказала… ничего незаконного, потому что я его даже пальцем не тронула.

«Ну да, – подумала Элеонора, – адвокат этого не упустит». Она живо вообразила, как защитник Джейн просит ее повторить последние предложения из протокола