Король теней - Жан-Кристоф Гранже

Слуги. Лестница. Канделябры (да, электричество снова отключилось, а в генераторе закончилось топливо из-за пожара, который бушует повсюду). Мы следуем за течением. Внутри — маленький огонёк свечи, который улыбается вам. Снаружи — необъятное пламя плантаций, которое взрывается смехом.

То ли по наивности (что маловероятно), то ли по злому умыслу (что весьма вероятно), Мирра разместила Сегюра и Хайди в разных комнатах. Никто из них не прокомментировал это. Несмотря на силу чувств, пара всё же испытывает некоторый дискомфорт из-за разницы в возрасте – как-никак, почти двадцать пять лет…

Короче говоря, отдельные комнаты на первом этаже. Никаких проблем. Когда Хайди влюблена (на самом деле, это её первый раз), её голова так полна любви, что для сексуального желания не остаётся места. Мы склонны думать, что сердце и тело идут рука об руку. Совершенно неверно. У Хайди это почти одно из двух.

Оставшись одна в своей комнате, она напряжённо переживает. Ведь она находится в огромной бревенчатой ??хижине посреди мощного пожара. Когда она закрывает глаза, всё вокруг красное. Когда открывает, становится ещё хуже: сквозь москитную сетку видно, что потолок объят пламенем.

Она никак не могла заснуть. Через полчаса она решила пойти в Сегюр. Босиком, в шортах и ??футболке, обмазанная лимонной травой, словно курица в масле, она прошла по коридору и направилась к кабинету врача.

По пути она проходит мимо маленьких матовых окон, сквозь которые видны горящие поля сахарного тростника. Хайди останавливается перед одним из них. То, что она видит, не имеет названия: это оранжевые фигуры с рассыпчатыми контурами, словно огненная пыль, окружённые ореолом цвета манго.

Она никогда не была в Венеции, не говоря уже о Мурано, небольшом соседнем острове в лагуне, название которого всегда её пленяло, как и ремесло, которым там занимались: стеклоделие. Она всегда представляла себе, как эти мастера выдувают фигурки из раскаленного до тысячи градусов сахара в своих сабарканах, формируя себя под воздействием пузырьков воздуха. Скульпторы раскалённого свечения.

Сегодня вечером эти фигурки танцуют перед её глазами. Искажённые, изменённые жаром воздуха, волны света ниспадают каскадами, словно нити, превращая реальность в размытый мираж. Она присматривается: фигуры из дутого стекла разбегаются в пылающем тумане, извиваясь сквозь матовое стекло светового люка. Пламя, конечно, есть, но оно кажется декорацией, аккомпанементом. Настоящие призраки огня – эти люди и возвышающиеся над ними трости, хрупкие под пальцами ночи.

Когда она пробирается в комнату Сегюра, доктор тоже не спит. Иногда у неё складывается впечатление, что он вообще не спит.

Его голос сквозь москитную сетку:

- Приходить.

Она проскальзывает под муслин и оказывается в самых крепких, самых надёжных объятиях, которые только знает. Приятно чувствовать себя в такой защитной оболочке.

– Завтра всё закончится.

Хайди гадает, о чём он говорит: о пожаре или о расследовании? Она надеется, что и то, и другое, и, по непонятной причине, у неё возникает чувство, что эти два полюса — огонь и кровь — связаны. Когда один умирает, другой иссякает. Она засыпает с этой мыслью, одновременно смутной и лучезарной: всё исходит из одного источника…

85.

Во время войны Сегюр часто видел подобные пейзажи. Деревни, сожжённые дизельным топливом и азотом, поля, изрешечённые противопехотными минами, леса, опустошённые кассетными бомбами… В целом, почва здесь чёрнее бурого угля, деревья обглоданы, трупы обуглены…

Возвращаясь в Порт-о-Пренс (мисс Андерсон, будучи столь любезной, одолжила им своего водителя), Сегюр вновь оказался в окружении этой траурной сцены. Хотя пожар бушевал всю ночь, уничтожая всё на своём пути и отгоняя смертоносных тварей, стебли сахарного тростника всё ещё стояли крепкие, отягощённые сахаром. Резчики уже вовсю трудились у их подножия.

Прежде чем отправиться в Сент-Мари-дез-Анс, они решили заехать в больницу адвентистов седьмого дня, чтобы справиться о здоровье Свифта. Они не хотели его видеть. Пока нет. Учитывая начинающуюся сепсис — по крайней мере, таков был диагноз Сегюра, — не было и речи о том, чтобы ещё больше тревожить его этими откровениями, которые пока лишь сеяли хаос и смятение.

Около девяти утра водитель высадил их перед больницей. Солнечное патио. Зелёные растения. Белые коридоры. На Карибах солнце светит каждое утро, верно отвечая на зов. Здесь свет теряет большую часть своей прелести. Это скорее тошнота, чем удивление.

Лечащий врач найден. Сегюр был прав. Анализы выявили сепсис. Входными воротами инфекции стал абсцесс вокруг раны брюшной полости. Инфекция прогрессировала очень быстро, бактерии распространялись по всему организму через кровоток. Ему пришлось перенести ещё одну операцию, чтобы удалить гной. С тех пор Свифту вводят антибиотики внутривенно. Он практически как пенициллиновая трубка. Одновременно ему делают гидратацию хлоридом натрия. Это займёт несколько дней, но парень выкарабкается.

Сегюр и Хайди отправились в церковь, расположенную менее чем в восьмистах метрах отсюда. Ничто не ново под солнцем. Грязь, нищета, хаос. Но здесь, помимо воли, самая крайняя нищета приобретает оттенок ликования, праздника, карнавала. Почему? Без особой причины. Сегюр уже наблюдал это явление в Африке: люди голодают, но много смеются. Здесь это ещё более очевидно, где кричащие краски и смех затмевают пронизывающую всё агонию. Похороны, да, но с фанфарами.

Сент-Мари-дез-Анс выдержан в местном стиле: красный, он обрамлён кирпичом вокруг колокольни, полностью покрытой жалюзи. Линия крыши покрыта ржавчиной, а ниже – балясины и витиеватые лестницы. Почти барокко, но это живое, кровавое барокко, не боящееся циклонов и муссонов.

Внутри все еще царило это спокойствие: во время своих лет в Африке Сегюр замечал его во всех церквях, на всех скамьях, у подножия всех алтарей, даже когда Христа изрешечивали пулями, а часовни были заполнены больными холерой.

В нефе мир Божий по-прежнему монохромен. Кирпичные своды, ярко-красные деревянные колонны, ряды красновато-коричневых сидений, позолоченные капители… Живопись гармонично сочетается с наивными святыми и улыбающимися ангелами в охристых и сепийных тонах. Солнцу достаточно добавить немного цвета, чтобы всё это оживило.

Конечно, вблизи всё обветшалое и потрескавшееся, но атмосфера и прохлада – бальзам для их душ. Они ещё не готовы читать «Отче наш», но после удушающей жары автомобиля церковь кажется прохладным оазисом. Сегюр спрашивает об отце Антуане. Его немедленно вызывают.

Сегюр до сих пор не осознал конфликта между чернокожими и мулатами на Гаити. Более того, он пока не обнаружил ни одного по-настоящему светлокожего человека смешанной расы. Но отец Антуан – настоящий человек. Обладая кремовым цветом лица, он обладает строением костей и тоном кожи, характерными для европеоидной расы, пусть и не совсем обычной. Его лицо длинное, узкое и дрожащее.