Аничкина иколе - Евгения Якушина

Юлия Павловна вздрогнула и отвела глаза.

– В этом нет необходимости, – ответила она, и в голосе её мелькнула тень замешательства. – Сожалею, если у вас сложилось впечатление, господа, что я хотя бы в малой степени намерена препятствовать вашему расследованию. Но вам должно понять и меня. Происшествие с одной из воспитанниц – несомненная трагедия для школы, но под моей ответственностью находится без малого сотня девочек. Моя обязанность защитить их от потрясений.

Руднев надел перчатку.

– Мадам, обещаю вам, что мы сделаем всё от нас зависящее, чтобы беспокойства, причиненные школе и самим похищением, и его расследованием были минимальны. Более всего мы постараемся вывести из-под удара детей. И вы очень облегчите нам эту задачу, если станете сотрудничать с нами и доверять нам. Мы очень нуждаемся в вашей помощи, Юлия Павловна!

Директриса прерывисто вздохнула.

– Бог вам в помощь, господа! – сказала она, сняла ключ с прицепленной к карману цепочки и протянула Рудневу. – Вон в том шкафу заперты личные дела персонала школы. Можете брать их, когда сочтёте нужным. Через два с половиной часа закончится первая половина занятий. У девочек будет обед и прогулка, а педагогов и старших воспитательниц я соберу в учительской, чтобы представить вас. Пока же я велю проводить вас в ваши комнаты. Располагайтесь, господа, и не смейте опаздывать на учительский совет.

Педагогический коллектив Аничкиной иколе – с легкой руки горничной Руднев с Белецким уже знали, что воспитанницы, а вслед за ними и все остальные называют пансион Святой Анны исключительно так – состоял из четырнадцати учителей и девяти старших воспитательниц, над которыми главенствовала инспектриса, она же – помощница начальницы пансиона.

Несмотря на высказанные Юлией Павловной строгости в отношении педагогов мужского пола, таковых была аккурат половина, а с учётом того, что Белецкому предстояло замещать учительницу немецкого, мужчины оказывались в большинстве. Трое из них – учителя русской словесности, истории и биологии – были глубоко пожилыми людьми, сменившими на старости лет неугомонную бодрость гимназии на спокойную атмосферу девичьего пансиона.

Самым старшим был учитель биологии, маленький и сухонький старичок с очень добрым лицом и таким же нравом, пользовавшийся всеобщим уважением и обожанием не только за свой теплый характер, но и за восхитительную способность излагать предмет доходчиво и интересно. Старик имел весьма эксцентричное увлечение. Был он таксидермистом, и коллекции чучел в его кабинете позавидовал бы даже зоологический музей.

Учитель истории, напротив, популярностью ни у воспитанниц, ни у коллег не пользовался. Чванливый и спесивый, он относился с глубочайшим презрением к тому, кто не мог вспомнить строгую последовательность событий войны за австрийское наследство или перечислить все греческие города-государства, взбунтовавшиеся против Ахеменидов. Невзирая на личности, он всячески демонстрировал «презренным невеждам» свое отношение в язвительных и высокомерных замечаниях. Был он среднего роста и телосложения, и, несмотря на почтенный возраст, сохранил гордую и величественную осанку.

Учителя русской словесности отличали невероятная тучность и невиданной пышности седые бакенбарды. Он был в меру строг и в меру увлечён своим предметом, и давал девочкам добротное знание родного языка и литературы, однако чрезмерно не усердствовал, понимая, что языком выпускниц пансиона во взрослой их жизни преимущественно станет язык Вольтера.

Ещё трое учителей-мужчин – музыки, физики и математики – были значительно моложе.

Музыке и пению девочек учил обрусевший француз, говоривший по-русски с забавным грассирующим акцентом. Это был долговязый угловатый тип с длинным носом, оттопыренными ушами и огромной залысиной, которую он пытался замаскировать зачёсанными сбоку жалкими остатками шевелюры. По натуре своей француз относился к тем, про кого говорят: «Не от мира сего». Он страстно был увлечен музыкой, владел игрой на множестве инструментов и лелеял мечту взрастить лучший девичий хор если уж не в Европе, то, по крайней мере, в Матушке-России. Для воспитанниц этот несуразный человек был неизменным предметом для шуток, хотя и относились к нему девочки с симпатией.

Законы Ньютона, а заодно и азы географии воспитанницы постигали под руководством хмурого преподавателя средних лет, мрачного и внешне, и по характеру. Этот невзрачный человек отличался нелюдимостью и неразговорчивостью. Он никогда не смотрел на своего собеседника и имел неприятную привычку внезапно и абсолютно беззвучно появляться за спиной в самый неподходящий момент, отчего девочки его до дрожи боялись, а коллеги просто тихо недолюбливали.

Самым младшим среди учителей-мужчин был преподаватель математики. Этот молодой человек всего три года как закончил университет, но перспектив на устройство личной жизни, увы, не имел из-за врожденного уродства. Он был горбуном, а кроме того его левая нога была заметно короче правой, отчего при ходьбе он был вынужден опираться о костыль. Жестокая судьба оставила свой неизгладимый отпечаток вечной скорби на его лице, да и характер у него был желчный и всеобъемлюще обиженный. Впрочем, как педагог он был очень талантлив, и, хотя любовью у своих учениц не пользовался, предмет давал им великолепно.

Дамская половина педагогического коллектива Аничкиной иколе состояла преимущественно из женщин крайне строгого облика и уже не молодых. Исключение составляла учительница итальянского, хрупкая, энергичная и страсть какая разговорчивая уроженка Апеннин. Русского она вовсе не знала, поэтому заговаривала до смерти на французском, а тому же, кто владеет итальянским, спасения от её навязчивого общения и вовсе не было. Воспитанницы относились к ней с иронией, а младшие так и вовсе передразнивали.

Учительницей французского была дама лет тридцати пяти, сухая и кислая. Хотя была она русской, говорила со всеми исключительно по-французски, причём как-то до неестественности правильно и сложно. Девочкам она постоянно делала замечания то за грамматику, то за произношение, да и взрослым периодически бесцеремонно указывала на ошибки и неточности.

Этикет и домоводство преподавали две закадычные подруги, чем-то даже похожие друг на друга. Это были пышные миловидные дамы, уже преодолевшие сорокалетний рубеж, но сохранившие бодрый и жизнерадостный нрав, любившие пошутить, но всегда незлобиво. У воспитанниц с ними были самые доверительные отношения из всех учителей, а выпускницы пансиона даже писали им письма, поверяя бывшим наставницам свои уже взрослые тайны.

Крайне необычным персонажем была преподавательница гимнастики. Низенькая, плотная и непоседливая, она напоминала щенка породы боксёр. Это сходство усиливала её неугомонная энергия и страсть к активному времяпрепровождению. Всякую свободную минуту она организовывала девочек играть в мяч или новомодный теннис, зимой гоняла их на лыжах или на коньках. Сама же экстравагантная дама ездила на велосипедные прогулки и, обряжаясь в какой-то диковинный костюм из цветастого шёлка, ежедневно по утрам делала на поляне перед спортивным залом или в зимнем саду затейливую восточную