Аничкина иколе - Евгения Якушина

Самым грозным педагогом в Аничкиной иколе оказалась учительница танцев. В прошлом эта женщина блистала на сцене Мариинки и, как поговаривали, подавала большие надежды, но безжалостный фатум жестоко оборвал её творческую карьеру. С ней произошёл несчастный случай, в результате которого она повредила ногу. Травма оказалось настолько серьёзной, что перспективной балерине пришлось покинуть сцену и заняться преподаванием. Смириться со своим несчастьем она так и не смогла и обиду на судьбу вымещала на ученицах и всех прочих, оказавшихся подле неё. С воспитанницами она была строга до жестокости, бездушно выставляя на посмешище их изъяны и неловкости как на уроках, так и при любом удобном случае, иной раз доводя этим девочек до слёз. Сама она была, пожалуй, даже красива, сохранив изысканную грацию фигуры, воздушную легкость походки и царственную осанку. Лицо её тоже могло бы показаться прелестным, кабы не его ледяное и бессердечное выражение, никогда не сходившее и не смягчающееся.

Старшие воспитательницы пансиона Святой Анны в своем большинстве сами были выпускницами этой школы, не получившими в своё время перспектив успешного брака. Практически все они, как на подбор, были чопорны и требовательны, глядели сурово и держали себя крайне холодно. Они носили одинаковые строгие серые платья с большими отложными воротниками, а на шее у них висели свистки. Волосы их были убраны в гладкие тугие пучки. Они не надевали никаких украшений и имели привычку говорить чуть тише, чем это было комфортно для собеседника, что вынуждало тщательнее прислушиваться к их словам.

Над воспитательницами главенствовала инспектриса, вызывающая и у детей, и взрослых обитателей школы больший трепет, чем сама начальница. Это была высокая статная женщина, не достигшая ещё сорока, но выглядящая значительно старше своих лет из-за вечно нахмуренных бровей, поджатых губ и холодного взгляда. У неё был резкий, высокий голос, который, в купе с надменной манерой разговора, делал общение с ней крайне неприятным. Эта женщина никому и никогда не говорила ничего лицеприятного, а, напротив, при любом разговоре находила повод укорить. Всех и каждого она постоянно в чём-то подозревала и, не задумываясь, кидалась обвинениями, нимало не заботясь, справедливы они или нет. Больше всех от неё доставалось обслуге и воспитательницам, а что касается воспитанниц, то здесь она редко опускалась до частных провинностей отдельных девочек, зато именно она была сочинителем самых суровых и унизительных наказаний.

Вот в таком обществе оказались Руднев с Белецким, когда минута в минуту явились к назначенному времени в учительскую.

– Дамы и господа, хочу вам представить двух новых педагогов, которые заменят – пока неизвестно на какой срок, возможно, что на длительный – наших выбывших коллег, – произнесла Юлия Павловна и одарила новичков требовательным и суровым взглядом, – Фридрих Карлович Белецкий станет учить наших воспитанниц немецкому, а Дмитрий Николаевич Руднев – изобразительному искусству. Поскольку Фридрих Карлович и Дмитрий Николаевич ранее не имели опыта преподавания в девичьем пансионе, я попрошу вас, Анна Сергеевна, и вас, Алексей Алексеевич, взять над ними кураторство и всячески способствовать скорейшему освоению ими всех правил нашего заведения.

Последние слова были адресованы Анне Сергеевне Беловой, инспектрисе, и Алексею Алексеевичу Таранухе, учителю физики и географии.

Учителя и воспитатели рассматривали новичков с нескрываемым интересом, а оба новоявленных куратора воззрились на подопечных с откровенным недовольством. Руднев же с Белецким держались спокойно, лишь сдержано поклонившись всему обществу и отдельно своим новым наставникам.

– Руднев? – надменно пробасил учитель истории Константин Францевич Гольц. – Знаменитая фамилия. Известно ли вам, молодой человек, что ваш однофамилец был великим человеком, открывшим для российской науки Алтайские земли?

– Известно, – с достоинством ответил Дмитрий Николаевич. – Только это был не мой однофамилец, а мой отец, Николай Львович Руднев. Мне приятно слышать, что вы, как историк, так высоко цените его вклад в отечественную науку.

Почувствовавший себя уязвлённым не только что посвященностью, но даже и причастностью Руднева к узкой исторической теме, знанием которой Константин Францевич намеревался блеснуть, историк надулся и демонстративно уставился в окно.

Разбор же биографии Дмитрия Николаевича продолжился. Эстафету подхватила Владиана Степановна Грачевская, бывшая звезда Мариинской сцены:

– Как интересно, Дмитрий Николаевич! Так может, и художник-модернист Руднев – не просто ваш однофамилец?

Дмитрий Николаевич сдержанно улыбнулся и отвесил Грачевской краткий поклон.

– Польщён вашей осведомлённостью, сударыня. Да, я тот самый художник, которого вы изволили вспомнить.

– О! Не может быть! Вы настоящий художник! Это так восхитительно! – зачастила на темпераментной смеси французского и итальянского сеньорита Беттина Галлиани, учительница итальянского.

По сравнению с немецким и французским, которыми Руднев владел в совершенстве, его познания в итальянском были довольно посредственны, но всё-таки достаточны для ведения незатейливого светского разговора.

– Благодарю вас, сеньорита, – ответил он на языке Данте. – Надеюсь, что и на преподавательской стезе я тоже смогу заслужить эпитет «настоящий».

– Так у вас нет опыта преподавания, Дмитрий Николаевич? – резко спросила инспектриса, глядя при этом не на Руднева, а на Юлию Павловну.

– Увы, Анна Сергеевна, мой опыт ограничен лишь единичными частными урокам, – невозмутимо признал Дмитрий Николаевич. – Но я уверен, что под чутким руководством вас и уважаемого Алексея Алексеевича я в кратчайший срок смогу стать учителем, в полной мере отвечающим высоким требованиям пансиона Святой Анны.

Белова презрительно фыркнула и обратилась к Белецкому:

– Ну, а вы, Фридрих Карлович? Ваш опыт столь же ущербен?

– Отнюдь, – возразил Белецкий. – Я был преподавателем и воспитателем по крайней мере десять лет.

– Все двадцать, – поправил его Руднев.

Белецкий пожал плечами.

– Ну, если вы так говорите, Дмитрий Николаевич, – согласился Белецкий. – Как видите, Анна Сергеевна, я куда более опытный педагог, чем мой коллега. Однако, я тоже рассчитываю на вашу помощь и наставничество, равно как и на содействие Алексея Алексеевича.

Инспектриса Белецкого очевидно не слушала, полностью сосредоточившись на Опросиной, которая в ответ напряженно смотрела на свою помощницу. Во взгляде директрисы сквозило с трудом сдерживаемое раздражение.

– Позвольте задать вам вопрос, Юлия Павловна? – понизив голос еда ли не до шёпота, спросила Белова. – Кандидатуры этих, с позволения сказать, учителей точно прошли согласование попечительского совета? А если и прошли, известен ли господам попечителям уровень их профессиональных навыков и видели ли они их?

Опроксина гневно сверкнула глазами.

– Ваша озабоченность похвальна, Анна Сергеевна, – резко осадила она свою помощницу. – Но вы вмешиваетесь не в свой вопрос. Я бы рекомендовала вам сосредоточиться на вверенных вам воспитателях, тем более что события последних дней свидетельствуют о том, что в вашей епархии не всё благополучно. И хотя это меня и беспокоит, я не позволяю себе сомневаться в вашем выборе, нравится он мне или нет.

Анна Сергеевна вспыхнула, а после