Твоя последняя ложь - Мэри Кубика

– Ну здравствуй, Феликс! – говорю я в ответ, а Мейси хихикает, и звук этот кажется мне на удивление мелодичным и чистым.

«Наша семья», – думаю я и говорю себе, что это единственное, что имеет значение во всем мире. Все остальное – просто упаковочные материалы, обивка, наполнитель. Это ничего не значит.

И на какой-то короткий миг я ощущаю лишь восторг и блаженство.

Клара

Ночь приходит, и ночь уходит. Я сплю, хотя мои сны полны зомби и прочей такой нежити, разгуливающей по земле. Мне снится Ник в образе зомби – живой, но мертвый, в состоянии разложения. Во сне у него отсутствуют глаза и кожа, потому что они больше не принадлежат ему, переданные в дар другим людям. Голубые глаза Ника теперь разобраны на части и отправлены в разные стороны – роговица в одну, склера в другую, – так что в моем сне безглазый Ник тащится за мной, едва переставляя ноги, стонет, ощупывает пустые глазницы разлагающимися руками. А за спиной у него целая орда таких же живых мертвецов, целое стадо – гротескные фигуры с гниющей, обесцвеченной кожей, неуклюже шаркающие вслед за мной, жаждущие отведать моей плоти.

Просыпаюсь от собственного крика.

Утром мы с Феликсом и Мейси следуем обычному распорядку. Едим, а потом включаем телевизор, рассеянно глядя на мультяшных персонажей, мелькающих на экране. Выпускаю Харриет из дома. Впускаю Харриет в дом.

И тут я вспоминаю, что отец обещал прислать фотографии маминой машины для объявления в интернете. Встаю с дивана, беру свой ноутбук и, вернувшись, опять подсаживаюсь к Мейси, которая тут же крепко прижимается ко мне, устраиваясь поудобней.

Правда в том, что я отчаянно нуждаюсь в деньгах, и эти пять тысяч долларов помогли бы мне продержаться, пока я не найду другой способ зарабатывать. Я терпеть не могу брать деньги у своего отца, и все же отчаяние берет верх. Мне нужны эти деньги. Открываю свою электронную почту и нахожу там все то же самое, что и в нашем почтовом ящике в начале подъездной дорожки, – счета и письма с соболезнованиями. Удаляю их все до единого – раз за разом жму на «удалить», стараясь не пропустить письмо от отца. И вот оно, наконец, – вместе с приложенными фотографиями. Мейси неуклюже забирается ко мне на колени, втиснувшись куда-то между клавиатурой и моим животом, и тут же любопытствует:

– Что это, мам? Что это?

Фотки загружаются медленно, чуть ли не по одному пикселю за раз, и когда Мейси тычет липким, перемазанным сливочным маслом пальчиком в изображения, которые только начинают обретать форму, я говорю: «Это машина твоей бабушки», а затем мы ждем, когда эта машина наконец полностью проявится, как по волшебству. Подключение к интернету совсем дохлое, так что к тому времени, когда это происходит, Мейси почти теряет интерес, переведя взгляд с ноутбука обратно на экран телевизора.

Почти. Но не совсем.

Я чувствую запах мочи задолго до того, как сама перевожу взгляд на экран. Теплая жидкость с резким запахом льется неудержимым потоком, пропитывая джинсы у меня на коленях и затекая в щели диванных подушек – превращая пространство между мной и Мейси в теплое озеро. За мочой следует визг – отчаянный, высокочастотный визг, от которого дребезжит даже стеклянная посуда в буфете в столовой, рев, который повторяется вновь и вновь, милосердно прерываясь лишь на те короткие моменты, когда Мейси набирает воздух в легкие для очередного визга. Вновь и вновь, и я не могу произнести ни слова, поскольку мне тоже хочется истошно завизжать, когда мой взгляд натыкается на текст моего отца над четырьмя фотками машины, сделанными с разных ракурсов, внутри и снаружи, – те слова, которые он хотел бы, чтобы я использовала в объявлении.

Седан «Шевроле Малибу», 2006 г. в., пробег 94 271 миля, четырехдверный, пятиступенчатый автомат.

Черный.

Я сказала бы себе, что это не более чем совпадение, простая случайность. Сделала бы Мейси выговор и за это происшествие, и за визг, и за мочу, которая впитывается в диванные подушки, так что мне теперь в жизни их не отчистить и этот запах останется навсегда, – если б не золотая эмблема в виде галстука-бабочки на решетке радиатора, которая сразу же бросается мне в глаза.

Та женщина – единственный человек на свете, который едва не стал свидетелем аварии Ника, – была уверена, что буквально за несколько секунд до того, как подъехать к месту ДТП, разминулась с каким-то черным «Шеви», который явно удирал с места происшествия – в такой спешке, что даже выскочил на встречку, вынудив ее отрулить на обочину. Черным «Шевроле»…

И я ловлю себя на том, что уже не могу избавиться от мучительного чувства при виде той картины, которая сразу же возникает у меня в голове: как моя мать потихоньку достает ключи от машины из кармана брошенной на диване куртки, пока никто не видит – отец, наверное, дремлет или поглощен каким-нибудь шоу по телевизору, – и решает тряхнуть стариной и поехать прокатиться.

Выходит, Ник не покончил с собой, в конце-то концов.

Он был убит. Моей собственной матерью.

Ник

Раньше

В тот день, когда Клару и Феликса выписывают из больницы, я отвожу их домой и говорю Кларе, что мне еще нужно съездить по кое-каким делам, и она говорит мне, что ладно. В отличие от Мейси, в свое время вернувшейся домой из больницы громогласной и энергичной, немедленно и отчаянно заявляя о своих потребностях оглушительным ревом, который мог продолжаться часами, Феликс ведет себя тихо.

– Молока заодно не купишь? – спрашивает перед моим уходом Клара, изучая содержимое холодильника на предмет иссякших припасов.

– Конечно. – Целую ее в губы и ухожу.

Прежде чем выехать с подъездной дорожки на улицу, звоню из машины Кэт. Я вовсе не пытаюсь избежать ответственности. Дело не в этом, вовсе не в этом. Если окажется, что я и вправду отец Гаса, как она утверждает, то я с радостью впущу Гаса в свою жизнь. Я много думал об этом, лежа без сна рядом с больничной койкой Клары – представляя, как этот незнакомый нам Гас войдет в нашу жизнь. Как будет часто бывать у нас, например в каждые вторые выходные и на школьных каникулах. Довольно странная перспектива