Письма из тишины - Роми Хаусманн

мне казалось, она делает успехи. Но попытка суицида была тревожным сигналом. И, к сожалению, он подтвердился. – Дьявол указал на поврежденную ногу. – Но мы не сдаемся. Верно, Лара?

Он посмотрел на меня с улыбкой – и я подумала то же самое: «И я не сдамся. Никогда. Можешь не сомневаться, дьявол».

– Спасибо, доктор Деллард, – сказал полицейский и, посмотрев на меня, добавил: – Поправляйтесь, Лара.

У меня дернулся глаз.

После его ухода дьявол подошел к изножью моей кровати, засунул руки в карманы халата и несколько секунд просто смотрел на меня.

– Я просто хочу, чтобы ты знала: сам я никогда не обратился бы в полицию. Уж я-то понимаю: ты не хотела мне зла. Но у клиники строгие правила – такие инциденты не могут остаться без последствий. Не переживай, с тобой ничего не случится. Здесь ты в безопасности. Обещаю.

Он встрепенулся, будто о чем-то вспомнив, вытащил руку из кармана и глянул на часы.

– Мне пора. Сейчас у меня прием… – он запнулся, – …пациента с деменцией.

На прощание улыбнулся:

– Увидимся на вечернем обходе. Береги себя, Лара.

Лара. У меня снова дернулся глаз. Меня зовут Джули. И однажды я отсюда выберусь. Я убью дьявола и вернусь к своей семье. И тогда мы снова будем счастливы.

Спокойной ночи, мама. Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, моя маленькая София. Скоро увидимся.

Я слабо улыбнулась – и провалилась в забытье.

6

Слепая пещерная тетра

СОФИЯ

Уже одиннадцатый час, на улице темно; тело устало, а голова – еще больше. В телефоне говорит полицейский. Мне с трудом удается уловить суть сказанного, и дело, наверное, не в информации как таковой, а в том, что у меня просто не осталось сил. Разговоры, оправдания, отчаяние, слезы, злость и страх – вот чем были наполнены наши с Рихардом последние часы. Об этом полицейский ничего не знает. А если б и знал – ему было бы все равно. Он просто выполняет свою работу, когда зачитывает факты: поступил вызов на озеро возле нашего старого дома, мой отец и еще один человек якобы на кого-то напали. Мой отец, по словам офицера, выглядит плохо, кажется растерянным и требует, чтобы позвали меня.

Я кладу трубку и говорю Рихарду, что мне нужно срочно уехать. Он смотрит на меня тем же взглядом, каким смотрит весь вечер. С тех пор как застал меня. Точнее – поймал с поличным.

– Куда ты опять собралась? – бросает он. – Мы не можем бесконечно откладывать этот разговор.

Разговор о том, есть ли у нас вообще будущее.

– Речь идет о моем отце, Рихард.

– Сегодня ты уже использовала эту отговорку.

– Это не отговорка! Мы продолжим, когда я вернусь, ладно? Без перерывов, обещаю.

Я пытаюсь улыбнуться – ободряюще, уверенно, потому что у меня нет сомнений: я хочу, чтобы у нас было будущее. Я хочу, чтобы мы были вместе. Хочу, чтобы Рихард, как и обещал, повесил в детской светильник. Чтобы мы вместе собрали кроватку.

– Почему? – спросил он. – Зачем ты это сделала? Что все это значит?

Словно это было так просто объяснить. Но я все равно попыталась. Призналась, что на протяжении многих лет снова и снова возвращалась в дом своего детства. Чаще всего по ночам – когда бодрствовали только я да мои призраки, а остальному миру удавалось то, что я давно уже не могла: спать без кошмаров.

Старый дом был единственным местом, где ночью я могла обрести покой. Может, потому что там я чувствовала себя ближе к Джули. Потому что там хранились воспоминания о временах, когда все было проще. Чище. До того, как моя жизнь разлетелась на тысячу осколков, которые я до сих пор пытаюсь собрать и склеить. Бессонница. Перепады настроения. Расстройство пищевого поведения. Конечно, все это появилось не на пустом месте. Все началось после случившегося с моей сестрой.

Иногда в такие ночи я сидела на нашей старой кухне, пила кофе, который приносила с собой в термокружке, а потом переливала в свою любимую кружку. Я сидела там, совсем как когда-то сидела Джули, ожидая, пока я вернусь с ночных вылазок – тех самых, которые потом ошибочно приписали ей. Я вылезала из окна подвала, чтобы встретиться с Джейсоном.

Об этом – о своих ночных похождениях – я Рихарду, конечно, не рассказала. Ему должно было хватить и того, что я возвращалась в дом и горевала там по сестре. И по своему детству, которое закончилось в одночасье.

Он мог знать о том, что я ставила в комнате Джули цветы и свечи – чтобы создать пространство для своей скорби, для безмолвных разговоров с сестрой. Он также мог знать, что – после того как Лив начала работать над репортажем – я решила уничтожить все следы своего присутствия, потому что понимала: рано или поздно расследование приведет Лив к нашему старому дому. Это было неизбежно, это было логично – ведь именно оттуда пропала Джули.

Мне было тяжело смириться с мыслью, что придется отказаться от места, которое столько лет принадлежало только мне. Но делать было нечего: отец твердо решил принять участие в репортаже, и, казалось, ничто не могло его остановить. Я отправилась туда – как я думала, в последний раз – с рулоном мусорных мешков. Я как раз была занята уборкой, когда вдруг появилась Лив со своим напарником. Они чуть было не застали меня врасплох. Я сбежала в ужасе, не соображая, что делаю.

Я не могла позволить им подумать, что как-то связана с исчезновением Джули, а они именно так и подумали бы – ведь, как известно, виновные всегда возвращаются на место преступления, не так ли? Поэтому мне пришлось вернуться – уже следующей ночью. Свечи и цветы нужно было убрать во что бы то ни стало, даже если сама мысль о том, что Лив и ее напарник могли устроить засаду, сводила меня с ума. Но засады не было, и я уже начала думать, что судьба на моей стороне. Пока не узнала о видео, которое они записали в комнате Джули. Видео, которое доказывало, что «алтарь» действительно существовал. Если б не оно, я смогла бы убедить отца, что Лив все выдумала. Что она просто хотела спровоцировать нас – ради своего репортажа. Что она – еще одна психопатка, от которой нам лучше держаться подальше.

И я уверена: отец бы мне поверил. Мы ведь оба знали, что бывает, когда впускаешь в свою жизнь безумцев. Вон Клаус, например, – его недавно чуть