Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон

Струйка сукровичной слюны показалась в уголке ее рта; она мучительно закашлялась, крепко сжав руку Никки. Затем взяла себя в руки, вытерла губы и глубоко вздохнула. Взгляд ее стал ясным, она уставилась в пустоту, словно читая в воздухе то, что должна была произнести.

— Ты должна узнать о проклятии, Никки! Ты слушаешь меня?

Никки вцепилась в ее рукав.

— Твоя и моя судьба, девочка моя, — прошептала она, — началась с бабочки, прекрасной, как само звездное небо. Более трехсот лет назад она вылетела из джунглей к побережью. Була и Ниф — так называют те места сегодня. Это было на Молуккских островах, у северо-восточного побережья Серама, где португальцы уже вовсю искали наживу. — Мать говорила не совсем так, но именно так Никки воспринимала ее слова. Мать Никки никогда не изъяснялась столь гладко, как слышалось дочери, — никогда в ее речи не было столько изящества, точности и оттенков. Это работало внутреннее восприятие самой Никки — своеобразный фильтр, порожденный глубоким уважением к матери, особенно в том состоянии, в котором та находилась сейчас, когда фразы срывались с ее губ прерывисто и хаотично.

— И вот в тот день судьбе было угодно, чтобы один из матросов заметил это прекрасное существо. Хотя товарищи и предостерегали его, он все равно пошел в глубь леса за манящей бабочкой с длинными, похожими на лианы хвостами на крыльях. В конце концов она опустилась на буро-зеленую лесную подстилку, расправила свои зубчатые крылья и навсегда околдовала его, влюбив в это место, его запахи и краски.

С тех пор моряк больше никогда не видел берега. Лес сомкнулся за его спиной, а темнота поглотила крики его товарищей.

Несколько дней он плутал в подлеске, пока туземцы не нашли его, вконец обессилевшего, в тени трухлявого диптерокарпуса. С большим шумом они привели его в свое селение, где он «отплатил» за гостеприимство, при первой же возможности обрюхатив одну из местных девушек на выданье.

За это злодеяние хозяева убили его, и на этом его роль в нашей истории закончилась. Свое семя он оставил.

Молодой женщине, которая была сильной и здоровой и могла трудиться день напролет, позволили родить ребенка и оставить его себе. Но когда дитя отлучили от груди, община изгнала молодую мать вместе с ее отпрыском. Неделями она боролась с опасностями дикого леса, изо всех сил оберегая младенца. Наконец она добралась до подножия вулкана Гунунг-Муркеле-Бесар, где среди людей царила вера в ниту-ниту.

Никки сидела не шевелясь. — Ниту-ниту? — вслух переспросила она.

— Да, ниту-ниту. Вера в то, что души умерших живут во всем сущем: в камнях и деревьях, в горах и лесах. — Рука матери бессильно упала на покрывало, глаза потускнели. Голос ее становился все тише и тише.

— Мама, нужно вызвать врача.

— Нет! — В этом слове прозвучала неожиданная твердость. — Нет, никакого врача. Скоро ты поймешь почему. Слушай дальше! Там, где правят духи ниту-ниту, живут альфуры[982] — язычники, дикари. Они приняли молодую женщину, и среди них она вырастила свою дочь. И там ее дочь тоже родила дочь, а та — свою, и так продолжалось из поколения в поколение, пока не родилась я. — Она кивнула.

— Ты, Никки, — старшая дочь старшей дочери старшей дочери, и так далее, до самой той девушки, которую обрюхатил человек-бабочка. И история о девушке со светлокожим ребенком, пришедшей к альфурам триста лет назад, по сей день жива у подножия вулкана.

Хотя этих рождавшихся друг за другом дочерей терпели, они все равно отличались от альфуров. Не ростом, и не намного светлее, но они были сильнее, желаннее, им завидовали, а потому их еще сильнее ненавидели. Многие из этих девочек, в чьих жилах текла кровь португальского моряка, влачили жалкое существование, но эта кровь все равно передавалась дальше на этих дождливых склонах, из поколения в поколение. Ты видишь эту красную нить истории, Никки? — Хрупкая ладонь матери слабо сжала ее руку. — Милостью богов и по предзнаменованию угольно-черной бабочки ты стала первой дочерью первой дочери первой дочери за триста лет. За ТРИСТА лет, запомни это хорошенько.

Никки на мгновение выпустила ее руку, чувствуя, как уходит липкий холод. Горячечный пыл и прикосновение пальцев матери принесли ей покой и утешение, но глубоко внутри Никки уже проливался парализующий кислотный дождь неумолимой жажды мести. Отец за все заплатит. Это был последний раз, когда он поднял руку на кого-то из них. Последний!

Миндалевидные глаза матери теперь были полуприкрыты. Никогда еще Никки не видела человека столь хрупкого и слабого, и все же она лежала здесь, как живой манифест, как уходящий глубоко в историю корень, и цеплялась за жизнь. У нее была история, которая должна была жить дальше, и Никки со страхом ждала момента, когда этот рассказ завершится.

Мать тщетно пыталась облизать пересохшие губы, но все равно продолжала говорить: — К тому времени, когда твой дедушка встретил бабушку, ход истории привел к тому, что белый человек уже слишком много десятилетий хозяйничал на земле Молуккских островов. Леса вырубались, белые люди воровали их. Жилища твоих предков осквернялись, и белых люто ненавидели.

Вот почему шаман нашей деревни, дукун, питал такое отвращение к тому, что твой дедушка — к тому же его ученик — взял в жены дочь белого человека, твою бабушку. Но дукун терпел это, даже после моего рождения. И лишь с того дня, когда он почувствовал мой младенческий, но упрямый нрав, его проклятия стали набирать силу.

А потом пришла война и японцы. Вскоре с побережья поползли слухи, что сбылось пророчество Джаябаи. Ты ведь помнишь историю о Джаябае, Никки?

Она не заметила, как Никки кивнула. — Он был правителем великого царства на Яве за века до появления белых, и он предсказал, что однажды придет белый человек и будет править с великой жестокостью, пока желтые, как солнце, люди с севера не изгонят его. Затем эти люди останутся в стране лишь на то время, пока созревает кукуруза, и только после этого Молуккские острова и вся остальная Индонезия обретут свободу! Вот почему в деревнях встречали проклятых японцев как спасителей, о которых пророчествовал Джаябая. Но вскоре людям пришлось горько пожалеть об этом, ведь японцы принесли с собой голод. — Она тихонько рассмеялась. — Да, я смеюсь, девочка моя. Ведь без этого пророчества и без сине-черной бабочки с крыльями-лианами ты никогда не появилась бы