И река ее уносит - Джихён Юн

В комнате осталась только одна кровать. Вчера он разобрал кровать Мираэ, отскреб краску с каркаса и отдал доски на переработку. Чувствовалось какое-то новое одиночество в том, чтобы возвращаться в комнату и видеть эту пустоту. Но не было смысла перевозить кровать в новую квартиру, чтобы она просто стояла в углу, одиноко ожидая владельца, который никогда не вернется.

Через несколько дней они переедут в Брэгг-Хиллс, где Суджин окончит школу. Новая квартира была маленькой. Они не могли забрать все вещи, так что половину коробок решили пока сложить в дядином гараже.

– Я в порядке, папа, – ответила она, хотя это была не совсем правда. Иногда потеря сестры обрушивалась на нее, словно тяжелый груз. Иногда боль приходила внезапно: в школе или когда она стояла у раковины и, всхлипывая, мыла посуду.

И все же были и другие дни, когда она оставалась неуязвимой для скорби и бегала по городу, прощаясь с пляжами, которые любила в детстве. Прощаясь со старомодным городским центром и кафе-мороженым, украшенным пластиковыми крокусами в старых бутылках из-под молока. Были долгие ночи с Марком, когда они бесцельно катались по проселочным дорогам, слушали музыку, позволяя уютной тишине окружить их. Дни, когда они с отцом, перепачкав пальцы, перекусывали у уличной жаровни запеченными в пиве морскими ушками. Смеясь, готовили свои сердца к отъезду. Пока Суджин удавалось находить равновесие между двумя полюсами скорби и радости, она считала, что сможет это пережить – она и ее отец. Они смогут снова собрать жизнь из светлых и темных осколков.

Она вытащила ящик стола и просмотрела содержимое. Плюшевые игрушки из поездки в Сеул в детстве, засохшие стирательные резинки в форме фруктов, чеки. Она выбросила большую часть вещей, но среди них обнаружилась фотография Мираэ – улыбающейся и наряженной в сарафан. Суджин осторожно коснулась лица сестры, а потом убрала фото в коробку, которая отправится с ней в новый дом.

Папа опустился на колени рядом с ней, положил загрубевшую руку ей на голову.

– Я увожу тебя от всего, что ты знаешь.

Суджин покачала головой, заклеивая коробку скотчем.

– Я никогда не пыталась узнать этот город по-настоящему, за пределами нашей семьи. – Она отодвинула коробку. – Ты – все, что я знаю.

Хотя он не ответил, но взял ее за руку, словно говоря: «У нас все получится».

Суджин коротко сжала его пальцы, а потом повернулась к клетке Милкис. Все это время у нее не хватало решимости разобрать ее, но она откладывала это достаточно долго. Она начала с крупных перекладин, убрала подборки, сняла гамачки – она все еще могла представить, как ее любимая крыса вытирает лапками свою белую мордочку. Суджин прижала к лицу мягкий выцветший мех. Пахло животным и обрезками фруктов. Наконец опустив мех, она заметила, что он мокрый. Слезы беззвучно струились по ее щекам, а она даже не замечала. Она промокнула их рукавом и сложила гамачки.

Суджин закончила разбирать клетку, и теперь все признаки того, что в этой комнате обитали еще два живых существа, исчезли. Она осталась одна, и скоро папа загрузит все в фургон, и она тоже покинет это место. Здесь поселятся новые люди, наполнив эту комнату другими запахами. Новые фотографии жизни, совершенно отличной от их, заполнят стены. И вскоре этот дом будет принадлежать новым хозяевам.

Папа подошел и забрал у нее металлическую рамку. Она смотрела на стену, у которой раньше стояла клетка. Солнце выбелило ее, так что на обоях остался призрачный отпечаток – клетку не двигали много лет.

– Проверишь коробки внизу? – спросил он.

– Нет. Закончу сначала здесь.

– Хорошо. Возьми это, – сказал отец. Он сунул ей в руки серое худи. – Я нашел под шкафом в коттедже и постирал. Нужно вернуть ему.

Она развернула худи. Шнурка не хватало, рукава начали распускаться.

– Я буду к ужину, – сообщила Суджин, завязывая худи вокруг пояса.

Папа подошел к коробкам и стал заклеивать те, которые она, полностью заполнив, собиралась взять с собой в новую жизнь.

– Не спеши.

* * *

Когда она подъехала к «Мирным лапкам», мир вокруг приобрел прохладные чистые цвета приближающейся зимы. Деревья стояли голыми, кроме вечнозеленых, которые упрямо цеплялись за свои иголки, заполняя город мятным ароматом. Марк Мун работал в саду на грядке с хризантемами. Похоронные цветы, цветы обновления. Его лохматые волосы отросли достаточно, чтобы их можно было завязать в хвост. Несмотря на слабое декабрьское солнце, на нем были темные очки.

Он услышал приближение Суджин еще до того, как она заговорила. Если он и удивился встретить ее здесь, то этого не показал. Он обратился к ней неловко, но приветливо:

– Привет! – Он встал. – Тебе нужно что-то сжечь? Мама в офисе, так что тебе, может, придется зайти позже.

Она ощутила, как в груди скапливается тепло.

– Нет, просто хотела тебя проведать. – Между ними повисла неловкая тишина, а потом она показала на него и спросила: – Пробуешь новый стиль?

Он покраснел и снял очки, слегка поморщившись.

– О, это? Нет, просто… Еще осталось небольшое сотрясение. От света глазам неприятно. – Это объясняло, почему в последние недели он виделся с ней только ночами. – Но все нормально, – быстро добавил он. – Врач говорит, скоро пройдет.

Они сели на каменную мемориальную скамейку под ивой. Она стояла на холме, и с нее открывался вид на небольшую долину, где расположились кладбищенские участки. Несмотря на холод, посетители возлагали на могилы цветы и венки с косточками для собак. Это странно поразило ее – жизнь, несмотря ни на что, двигалась вперед. Словно муравьи, люди ползли в обход горя, которое заслоняло им путь, создавали новое будущее. Суджин предстояло сделать то же.

Ветер донес до них обрывки голосов посетителей. Семья пыталась удержать любопытного щенка, который хотел понюхать могильный камень. Она услышала: «Хорошая девочка, ко мне», но последние слова прозвучали для нее как «помни».

– На самом деле я пришла, чтобы отдать тебе это, – сказала она и развязала худи. – Решила, что нужно вернуть, прежде чем уеду.

Произнести это вслух было непросто. Уже некоторое время она знала, что дом продан, но ему так и не сообщила. Суджин все еще разрывало между желанием покинуть это место, оставив позади ранящие воспоминания, и желанием прижаться всем телом к родной земле, остаться. Когда она позволяла себе быть честной с собой, то понимала, что второе желание было в значительной степени связано с Марком.

Он забрал у нее худи, и их пальцы соприкоснулись.

– Я его искал, – сказал он, натягивая худи через