Современный зарубежный детектив-10. Компиляция. Книги 1-18 - Дэн Браун

различать эти два цвета – типичный признак дальтонизма. Поэтому Валерия никогда не носит красные или зеленые вещи, чтобы не ставить тебя в неловкое положение. Это значит, что ты никогда не сможешь стать десантником или военным пилотом, хотя хвалишься насчет этого друзьям. Дальтоников не берут на такую службу, но ты это уже знаешь. А теперь знают и они.

Густаво приоткрывает рот от удивления. Четверка вроде пытается улыбнуться, но не получается.

– Ты чё несешь? – начинает один, что стоит рядом.

– Херню. А сейчас уходим, – говорит другой. – Потом отлупим его.

Густаво обеими руками хватает Оливо за воротник куртки. Казалось, все на этом и закончится, но он начинает поднимать куртку, а вместе с ней и Оливо. Теперь его хайкеры касаются пола лишь мысками.

– Откройте окно, – говорит Густаво.

– Блин, Гус, ты чё несешь?! Тут полно народу!

– Насрать. Открывай это чертово окно!

«Вот и поржем», – думает Оливо, – я, блин, наверное, похож на бумажного змея, если все, кто меня ненавидит, вдруг непременно хотят отправить в полет, не знаю, понятно ли объясняю.

Один из четверки идет к окну, намереваясь открыть его. Оливо все еще держит в руках пакетик с сушками, в то время как Густаво тащит его к открытому окну. Вот они уже и рядом, с улицы тянет прохладой и городским смогом.

– Густаво! – вопит кто-то из глубины коридора.

Густаво останавливается, но не отпускает хватку. Мгновение – и рядом оказывается Серафин:

– Отпусти его, придурок!

– Это еще почему? – спрашивает он, впрочем, для его провокационной натуры это вполне здравый вопрос, думает Оливо.

– Потому что я тебе говорю! – звучит другой женский голос, который Оливо узнал бы среди тысячи, хотя еще неделю назад никогда не слышал его.

Густаво поворачивается к двери соседнего класса, из-за которой выглядывает совершенно спокойное лицо Элизы Баллот.

– Густаво Илларион ди Брессе́! – повторяет профессор. – Я велела тебе отпустить этого юношу!

– Не злитесь, проф, – улыбается Гус, возвращая Оливо на землю. – Я увидел вашего протеже в этой отпадной рыбацкой куртке, и мы проверяли, насколько она крепкая.

Четверо прихвостней хихикают, но ясно, что история с дальтонизмом и появление Баллот несколько осадила их.

– Вы, как всегда, правы, проф, – соглашается Густаво, прежде чем обернуться к Серафин, стоящей в метре от него. – Забирай себе эту ошибку природы, но, если в самом деле захочешь вернуться на путь истинный, могу попросить одного из моих присутствующих здесь друзей взять тебя под крыло. Сам я не готов, а они всегда рады принести себя в жертву той, кто хочет наконец стать женщиной.

– Густаво! – орет Баллот. – В класс немедленно и не зли меня!

– Уходим, уходим, – хихикает Гус, делая вид, будто испугался. – А то Баллот разозлится! – Потом показывает Оливо и Серафин средний палец и скатывается вместе со своей четверкой вниз по лестнице.

– И вы тоже отправляйтесь в класс, – велит Баллот совсем другим тоном. – Увидимся на следующем уроке.

Как только профессор Баллот закрывает дверь, Оливо потирает занемевшую от хватки Густаво шею.

– Хочешь сушку? – спрашивает он.

– Пошел ты со своей сушкой! – отвечает Серафин. – Сейчас мы с тобой разберемся!

15

– Знаешь, кто эта свинья?

Оливо знает. Возможно, не во всех подробностях, но вот уже неделю, как он наблюдает за ним во дворе, пока тот обжимается и лижется с Валерией, метит территорию со своими четырьмя микронацистами и унижает тех, кого считает низшими существами, годными лишь на то, чтобы вытирать о них ноги. Слишком много для десятиминутной перемены, но сочетание мотивации с бездельем творит чудеса, не знаю, понятно ли объясняю.

– Нет, – отвечает Оливо.

– Густаво Илларион ди Брессе – сын короля скобяного мира Брессе. Его прадед был высокопоставленным фашистским функционером, и, чтоб ты понимал, Густаво приклеил его фотографию на первую страницу дневника. Не заблуждайся насчет их чудачеств: эти говнюки на самом деле опасны.

– Угу.

– Черта с два «угу»! Из-за них куча народу попала в больницы, и ребята из нашей школы тоже. Отец его не только жутко богатый, но к тому же владеет двумя газетами и местным телевидением. Кроме того, он не разлей вода с генералом карабинеров и уймой политиков. Мораль: никто не хочет с ним связываться. И сынок вытворяет любую хрень, какая только взбредет ему в голову.

– Понял.

– Надеюсь, потому что если мы велели тебе не отходить от нас, значит была причина. Валерия – его женщина, как они выражаются. И, более того, ему доставляют удовольствие разборки с такими, как мы.

– Как мы?

– Ты прекрасно понял! Густаво считает себя сверхчеловеком. Ты понимаешь лучше меня, что это значит. Ведь ты уже прошел программу четвертого, пятый класс – почти университетский[389].

– Не совсем.

– Не совсем? Ну давай честно! Скажи мне определение сверхчеловека, пожалуйста.

Оливо колеблется.

– Только по-честному! – напирает Серафин. – Сверхчеловек в ста словах!

Оливо смотрит в конец коридора.

– Фридрих Ницше – немецкий философ, культурный критик и филолог, родился в тысяча восемьсот сорок четвертом году и умер в тысяча девятьсот десятом. В своей доктрине он сформулировал понятие супер- или сверхчеловека, по-немецки Übermensch. Это гениальный человек, отказывающийся подчиняться общепринятым нормам морали. Это индивидуум – продукт определенного процесса воспитания и способный жить над понятиями «хорошо» и «плохо». Термин «сверхчеловек» использовался Гитлером и нацистским режимом для определения арийской расы или доминирующей немецкой расы, биологически высшей по сравнению с остальными. Нацистская концепция доминирующей расы породила также идею существования людей «низшей расы», недочеловеков Untermenschen, которые подлежат подчинению, могут быть превращены в рабов или просто уничтожены.

– Сколько слов?

– Девяносто девять.

– Видишь, мы для Гуса и его шестерок люди низшей расы – Untermenschen. Извини, у меня не такое хорошее произношение, как у тебя. Охренеть, но как ты выучил еще и немецкий?!

– В библиотеке.

– В библиотеке, блин! Я могла провести там десять лет, сидеть круглыми сутками, питаться кофе из капельницы, но мне бы и тысячной доли не зашло того, что у тебя под этой шапочкой. Однако я умею понимать, когда иду по краю пропасти. Тебе, похоже, нравится влипать в неприятности: сначала с Валерией возню затеял, а теперь и вовсе забрался в волчье логово. – Серафин всматривается в бесстрастное лицо Оливо: – Не скрываешь ли ты что-то от нас?!

– Что?

– Не знаю. Приходишь в класс в марте. Говоришь, что жил в Милане, но твои типа там болеют. Эта твоя туринская тетя и правда существует?

– Существует.

– Тогда объясни мне, почему все с ходу понимают, что нужно держаться подальше от Гуса, а ты, наоборот, ему зад подставляешь?

– У меня синдром саванта.

– Какой синдром?..

– Саванта, или синдром ученого идиота. Это