Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

дробоедов, которых надо брать в лоб, начинять их свинцом; гуся же брать в лоб, либо в бок бесполезно, прочное тугое оперение лишь отшибет заряд, случается, что свинец вообще не пробивает гусиную кольчугу, она – очень прочная. Бобылев научился стрелять гусей сзади, с хвоста.

Дробь в таких случаях входит под перо, не встречает сопротивления и достаточно бывает всего нескольких дробин, чтобы завалить тяжелого матерого дядю, которого, кажется, только пулей и можно свалить, ан нет…

– Йй-есть! – не в силах сдерживаться, опять закричал Бобылев, наблюдая, как гусь медленно, очень грузно, неповоротливо падает в воду.

Бобылеву повезло и в другом – он зарядил магазин «винчестера» не только патронами с мелкой утиной дробью, два патрона у него были заряжены литой картечью. Могло вообще случиться так, что очередной патрон в магазине был чирковый, что для гуся было не опаснее семечек, а на чирка, наоборот, выпадал гусиный… В таком разе гусь бы ушел, но он не ушел – попал под картечь.

В этом отношении «винчестер» невыгодно отличался от российской двухстволки, поскольку был рассчитан на ровную охоту…

– Не знают они наших условий! – Бобылев крякнул, выбил из «винчестера» пустую гильзу. – Так можно с пшеном угодить на зубастого вепря, который в отместку сожрет вместе с ружьем и не подавится.

Гусь грузно, будто снаряд, шлепнулся в воду, взбил фонтан темных, дорого заигравших электрическим блеском, рожденным заходящим вечерним солнцем, брызг. Бобылев проворно вытолкнул из камышей лодку, перевалился в нее боком, чтобы не опрокинуть, ухватил рукою весло и, быстро и звучно шлепая им по воде, понесся к гусю.

Гусь еще был жив, горбился в протоке одной стороной и взметывал в воздух широкое сильное крыло, голова находилась в воде, он ее, как и половину тела, уже не мог поднять и пробовал клювом нащупать что-то в глуби, зацепиться, подтянуть тело, спрятаться… Бобылев захохотал – потуги птицы были тщетными.

Он подгреб ближе, ловко ухватил гуся за шею, с кряхтеньем выдернул из воды. Гусь хлопнул его одним крылом по плечу, второе крыло было перебито у самого основания, висело мертво, сквозь перья вылезло несколько обрубленных картечью костей; гусь снова хлопнул Бобылева здоровым крылом по плечу, причинил боль.

Привычно ругнувшись, Бобылев бросил весло, перехватил шею гуся другой рукой и сделал резкое движение – одной рукой в одну сторону, другой в другую, сворачивая добыче голову.

У гуся из клюва выплеснулся сноп розовой, смешанной с кровью воды, следом раздался сдавленный хриплый вскрик, и гусь перестал дергать своим целым, еще очень сильным крылом. Бобылев перекинул его в лодку, произнес довольно:

– Хороший шулюм будет.

Через несколько минут стрелок снова втянулся в камыши, поспешно замаскировал лодку и взял ружье наизготовку.

Охота продолжалась. Невдалеке, справа от него, ударили два выстрела, затем прозвучали несколько выстрелов впереди – лиман, казавшийся поначалу безлюдным, был густо заселен охотниками.

На скрадок Бобылева налетела стая крякв, вожак в этой стае оказался глазастым, и птицы стремительно рванули в сторону, но охотник настиг их метким выстрелом, завалил одну утку. Кряква, хлопнувшись в воду, отчаянно забарахталась в ней, пытаясь уйти от человека, и почти преуспела в этом – бровка камышового леса, в котором она могла раствориться бесследно, находилась совсем рядом, но Бобылев утихомирил ее издали, сделав еще один выстрел.

Получив новый заряд дроби, утка покорно, словно бабочка, проколотая иголкой, распустила крылья и замерла.

Охота была удачной. Гусь с жирной кряквой за одну вечернюю зорьку – это очень неплохо.

В темноте уже, когда ничего не было видно, Бобылев подбил еще одну крякву – одинокую, сытую, молчаливую, она вытаяла из серого воздуха, словно призрак, и как призрак, чуть было не растворилась вновь, но Бобылев все же засек ее и, похвалив себя: «Молодец!», выстрелил.

После выстрела похвалил себя вслух:

– Молодец!

Но оказалось, что сделал он это рано, утки ведь – птицы живучие, пока ободранная, порубленная на части утка не окажется в супе, нельзя считать, что трофей взят, утка может удрать… Так и эта ушлая кряква. Она захлопала по воде крыльями, заорала оглашенно и понеслась прочь от камышовой схоронки.

Выругавшись, Бобылев вытолкнул на воду лодку, ловко перекатился в нее, оттолкнулся ногой от одеревяневшего корня камышового куста и уже в лодке понял, что эту крякву он не возьмет – в скрадке он оставил весло… Тьфу! Все происходило впопыхах, слишком быстро. Он дернул веревку с прикрученной к ней деревянной бобышкой – стартер мотора. Мотор чихнул, потом глубоко вздохнул, словно бы в его металлических внутренностях что-то замерзло и смолк.

Было слышно, как отчаянно хлопает крыльями по воде подбитая утка.

– Уйдет ведь, сучка! – всполошился Бобылев, дернул веревку вторично, морщась, услышал, как простудно и сипло забормотал движок, закашлялся – проявил на этот раз больше интереса к жизни, но сил у него все равно не хватило, он опять умолк. – Сука, падаль недоношенная! – вновь выругался Бобылев, ожесточаясь, ощеривая зубы, стараясь острым слухом не упустить судорожные шлепки утиных крыльев, рванул веревку в третий раз. – Сука!

Хоть и действовала на него природа очищающе, но не настолько, чтобы стереть с языка разный словесный мусор и ругань. Этого не произойдет, наверное, никогда.

После третьего рывка веревки мотор пробудился окончательно, выбил из себя застойную сырость, прокашлялся, и Бобылев, зацепив чутким ухом место, где трепыхается подбитая кряква, дал полный газ.

Лодка подпрыгнула, высоко задирая нос, приложилась днищем о деревянную твердь воды и понеслась вперед. Мотор был сильный, способный держать хорошую скорость, хотя и был немного тяжеловат для воздушно-резиновой конструкции, но Бобылева это устраивало…

– Сука! – выкрикнул он в полную силу и не услышал собственного голоса, грохот мотора проглотил его, Бобылев сбавил обороты – он уже догнал утку…

Но утки не было… Где она?

Всполошенное шлепанье крыльев раздалось впереди, метрах в десяти от лодки. Бобылев снова дал газ. Лодка рванулась на звук слишком резво и завалила хозяина на спину. Он ухватился одной рукой за веревку, протянутую вдоль округлого дутого борта лодки, рванулся к собственным коленям, ударился о них подбородком и сбросил газ.

Этого было достаточно, чтобы настичь утку, Бобылев перегнулся через борт и, задерживая в себе дыхание, прислушался: где кряква? Зашарил глазами по темной воде, пытаясь засечь силуэт изнеможенно барахтающейся, с помятыми крыльями птицы, но утки не было – она успела уйти от лодки в сторону. Через мгновение Бобылев услышал усталое, жидкое шлепанье лап и крыльев по воде.

Он снова дал газ, пробудившийся мотор взревел оглашенно, зло, лодка привычно задрала нос, вываливая седока