Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

чем любое другое ожидание, – запросто может свести человека с ума. У бедного охотника начинают дергаться руки, внутри появляется сладкое нетерпение, еще нечто такое, чему и определения нет, ноги устало дрожат… Еще не успел походить по камышам, а ноги уже дрожат, вот ведь, а?

Хоть и знал Бобылев, как бороться с таким состоянием, с азартом, способным сжечь даже опытного охотника, а ничего не смог с собою поделать, извелся весь, ожидая «часа охоты»; прошло время, и воздух стал густеть, шевелиться таинственно, будто в нем вились тучи комарья и лиман забурлил от звуков – хлопали крылья, вскрикивали утки, в камышах лютовали, чавкали ондатры и водяные крысы, подавали свои голоса гуси, а совсем недалеко от лежки Бобылева начал попискивать выводок лысух, еще именуемых кашкалдаками.

Впрочем, что лысуха, что кашкалдак – все едино. Кашкалдак, как знал Бобылев, в переводе с татарского, местного – «лысая голова». Эти водяные курочки, пожалуй, самые вкусные среди здешней дичи. И что самое главное, их не надо ощипывать, скоблить или скубить, как говорит местный народ, – перо сидит в них настолько прочно, что выдрать его можно только с кусками кожи, поэтому охотники, чтобы не мучаться, предпочитают сдирать с кашкалдаков кожу пассатижами…Вместе с перьями. Всю одежду разом.

– Ну-с, пора, – скомандовал сам себе Бобылев, приподнялся над скрадком, раздвинул камыши.

Совсем рядом стремительно, со свистом вспарывая крыльями воздух, пронеслась стая крякв. Утки шли со скоростью пули, Бобылев не то чтобы выстрелить, он даже поднять ружье не успевал. С сожалением проводил стаю глазами, сплюнул под ноги. Следом за первой стаей прошла вторая, уток было голов пятнадцать, – все верткие, быстрые, удары крыльев о воздух, сопровождаемые характерным сиплым свистом, чуть не выбили у Бобылева слезы – и тут он не успевал выстрелить. Охота началась.

Он дернул на себя холодную гладкую трубу затвора, загоняя в ствол патрон.

Сделал это вовремя – прямо на него выскочила пара резвых чирков, которых за скорость, за внезапность появления перед стволом ружья и умение прятаться от охотников звали «фантомасами», иногда – дробоедами. А они действительно – дробоеды.

Некоторые умельцы сжигают по десять-пятнадцать патронов, прежде чем свалят одного чирка; дробью плотно набьют воздух, а чирку хоть бы хны, он проходит сквозь дробь, как сквозь мыльную пену, и словно бы получает от этого удовольствие, затем мгновенно исчезает в неких нетях, где человеку уже ни за что не достать его: чирок – птица заговоренная. И верно ведь – дробоед.

Навскидку, почти не целясь, зная, что не должен упустить дробоеда, – если первый заряд пройдет мимо, то второй обязательно зацепит, он выстрелил по чирку. Тот встретил дробь достойно, он даже не дрогнул, не отвернул в сторону, как шел, так и продолжал идти, – ни один литой свинцовый катыш не попал в него…

– Сука! – привычно выругался Бобылев, заскользил указательным пальцем по скобе в поисках второго спускового крючка. В отцовской централке было два спусковых крючка, по одному на каждый ствол, а в «винчестере» один, Бобылев знал это и готовил себя к первому выстрелу, – наверное, самому трудному из всех, что он сделает из этого ружья, но сейчас об этом забыл, ерзал и ерзал пальцем по гладкой холодной поверхности защитной дужки, потом понял, что делает не то, и снова выругался.

Сила привычки велика во всяком человеке, в Бобылеве она тоже была велика.

Чирки уходили. Еще пара мгновений и они скроются бесследно.

Бобылев выругался вновь. На этот раз он ругал себя – он и только он был виноват в том, что не сумел выстрелить в птиц вторично, и уж совсем опоздал с третьим выстрелом. А дробоедов сбивают только с нескольких выстрелов.

Хотя можно было бы и не тратить столько патронов, лучше их потратить на жирных вкусных крякв или лысух, у чирков же мясо жесткое, как старая кабанятина, иногда отдает рыбой, поскольку чирки не брезгуют и этим кормом. Но в данном разе пищевая ценность отступала на второй план, на первом плане находился охотничий азарт.

Он успел передернуть помпу «винчестера» и ударить чирку вдогонку, в хвост. Это самый нерезультативный выстрел – в хвост, Бобылев по всем законам охоты не должен был попасть, поскольку в хвост, под перо бьют только гусей, но он попал.

Один из чирков подпрыгнул на лету, словно лапами попал в огонь и здорово обжегся, в воздух взметнулось облачко перьев, дробоед перевернулся через голову и по косой пошел вниз, к воде, нырнул в высокие сухие заросли камышей. Искать его было бесполезно. Бобылев вновь выругался, но в следующий миг довольная улыбка возникла на его лице: не ушел-таки «фантомас» от «винчестера».

Бобылев передернул помпу ружья, загоняя в ствол новый патрон. Искать чирка он не поплыл – попал в дробоеда и ладно, а вот лазить по камышам, проваливаться в воду по пояс, а то и по глотку – это занятие для других, не для Бобылева.

Он отер рукою лоб, щеки, ухватил в горсть подбородок, помял его. Лицо у Бобылева обмякло, морщин почти не стало, они собрались в мелкие несерьезные кучки: кучка на переносице, кучка около подбородка, по кучке около глаз, еще две кучки подле ушей, левого уха и правого, глаза тоже отмякли, сделались какими-то домашними.

С далеких кукурузных полей прилетел ветер, растрепал головки камышей, взрябил воду, взбил на ней несколько бурунов и с шумом скрылся в сухих пегих дебрях здешней растительности.

Через несколько минут Бобылеву повезло – на него налетел гусь. Одинокий, еще молодой, не наживший опыта в своей короткой жизни, горластый, он отбился от сородичей и теперь искал их среди камышей с отчаянными криками.

Услышав крики, Бобылев стремительно нырнул в схоронку, чтобы гусь не засек его, и когда тот прошел над самой его головой, тяжелый, с сильными звучными взмахами крыльев, с выпуклым, набитым едой пузом и желтой водорослевой налипью, прилипшей к хвосту, Бобылев неспешно поднялся и выстрелил.

Собственно, выстрела он не услышал, так всегда бывает, когда дробь попадает в цель, услышал только – именно услышал, а не ощутил толчок приклада в плечо, привычно отбил его и, не удержавшись, вскрикнул азартно, давясь собственным дыханием:

– Йй-есть!

Гусь тоже закричал, его крик словно бы прозвучал ответно на торжествующий вопль охотника, надломился посреди виража, попробовал потянуть дальше, но этого не получилось, и гусь закричал снова – пронзительно, страшно, предсмертно, крылья у него разом ослабли, и он пошел к воде.

– Йй-есть! – вновь торжествующе заорал Бобылев.

Он всегда бил гусей вдогонку, не то что