Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

– И что, послужило ружье?

– Два десятка уток точно снял. А может, и более. Не считал.

– Я уж думал, что ружье ты заиграл, не вернешь.

– Как можно? – Бобылев по случаю покупки «винчестера» был настроен благодушно, в другой раз он не позволил бы отцу так вольничать.

– Так и можно. Ныне все можно, разве ты не видишь?

– По-моему, ты, батяня, не с той ноги сегодня встал.

На это отец ничего не ответил, помял пальцами мочку большого волосатого уха. – Он всегда так делал, считая, что в мясистых, покрытых редкой шерстью мочках сосредоточены окончания всех нервов, имеющихся в человеке, и их, соответственно, надо шевелить, мять, теребить, проявлять, возбуждать «все человечное в человеке» и от правила этого не отступал даже в старости, на семьдесят девятом году жизни.

– Ты это… – просипел отец, вновь помял крупными, оплющенными тяжелой работой пальцами мочку уха, глянул на сына по-коршуньи зорко, на переносице у него образовалась глубокая вертикальная складка. – Что-то в городе убийств много стало, и все страшные. На этот счет ничего не слышал?

– Ничего не слышал, отец, – недрогнувшим голосом ответил Бобылев, ощутил, как внутри у него загорелся злой сосущий огонь, но окоротил себя: не хотелось ругаться, повышать голос на дурака-отца…Он приподнял ружье, в стволах которого лаково, будто в зеркале, отразились два голых, без занавесок, окошка отцовской комнаты, затем, будто бы совершая некий ритуальный прием, вскинул ружье к плечу, притиснул посильнее, похвалил: – Хорошую машинку ты когда-то купил, ни одной осечки не дала…

– Осечка не от ружья зависит, а от патронов.

Вот гусь лапчатый… Сейчас будет его учить, как жить и что есть по утрам. Бобылев поморщился, приставил ружье к кровати и, не говоря больше ни слова, махнул рукой и покинул отцовскую комнату.

Утром, в предрассветной темноте, собираясь уезжать, Бобылев неожиданно вспомнил отца, его выжидательносощуренный взгляд, будто отец все знал и теперь лишь хотел убедиться, что сын его имеет отношения к убийствам, встряхивающим в нервном страхе весь город, зло сжал кулаки:

– Вот сволота! Как был сволота, так сволотой и остался! Белогвардеец хренов, жандарм, власовец! А еще егерь! Расщеперился, как карась в ухе.

Он сунул в рюкзак патроны, инструкцию по эксплуатации «винчестера» и рекомендации что делать, если вдруг в стволе застрянет гильза, несколько банок консервов, две буханки хлеба, два десятка картофелин, немного лука, небольшой пакетик лаврового листа, соль, кое чего по мелочи, что может пригодиться, в том числе и иголку с нитками, подхватил пакет с резиновой лодкой, легкий навесной мотор и, громко хлопнув дверью, вышел на улицу.

Жигуленок с Федорчуком, сладко посапывающим в кабине, стоял метрах в двадцати от подъезда, заняв половину тротуара. «Тоже мне, казак лыковый, хрен моржовый с потными мудями, – неприязненно подумал о заснувшем Федорчуке Бобылев, – такого поставь где-нибудь на стреме – и не только последних штанов лишишься – самого себя потеряешь… С-сученок!»

Бобылев остановился около машины, раздумывая, как поступить, потом что было силы ударил кулаком по боку «Жигулей». Удар получился громкий, будто выстрел из пистолета. Федорчук вздрогнул, вскочил с побелевшим лицом и врезался макушкой в потолок. Даже за закрытыми стеклами было слышно, как лязгнули его челюсти, а глаза чуть не выскочили из орбит. Наконец он увидел Бобылева и произнес с облегчением:

– А-а, это ты!

– Дрыхнешь, сучок? – жестко и глухо рявкнул Бобылев. – На первый раз делаю замечание, на второй получишь по роже. Удар будет, предупреждаю, хороший, пара зубов из челюсти точно вышелушится…Понял? А на третий раз – перо в бок!

Федорчук оторопело захлопал глазами, он не узнавал своего шефа. Конечно, ему было ведомо, что Бобылев – не сахар, часто бывает резок, но чтобы так… В глазах его заметалась, вытаяв из глубины, мелкая испуганная рябь.

– Ну, ты даешь стране угля, – пробормотал он хрипло.

– Этот словесный изюм можешь оставить при себе, – Бобылев положил под ноги ружье, рюкзак кинул на заднее сиденье жигуленка, – понял? – Он устроился поудобнее на переднем сиденье, скомандовал: – Вперед!

На охоте Бобылев преображался, делался мягче, у него даже оспины на лице разглаживались, из глаз истаивал тусклый железный блеск, ему бы пойти по отцовским стопам, который в прошлом работал егерем, но никто не брал Бобылева на егерскую службу. Дважды он пробовал устроиться – не получилось, отказали. Как только глянет начальство на его трудовую книжку, где отмечен весь созидательный путь Бобылева начиная с семнадцати лет, так и отказывает.

А жаль – общество потеряло в лице Бобылева хорошего сотрудника, он бы всю физиономию себя искровянил, роя носом землю, подгребаясь под разных браконьеров, охраняя плавающих, бегающих и летающих тварей, – и у самого Юрки Бобылева жизнь сложилась бы иначе, но… Во всяком случае, он не попал бы в тюрьму, это точно.

Охотился он всегда один. Документы охотничьи держал в порядке, взносы платил исправно, на субботники по ремонту кормушек, егерских вышек, скрадков, загонов, прочего имущества, без которого не бывает охоты, являлся регулярно, старался эти «праздники труда» не пропускать, хотя в жизни ни разу ни одним казенным скрадком-шалашом, возведенным в камышах, не воспользовался… Предпочитал возводить свои.

Свои скрадки были надежнее, суше, замаскированнее – утки бобылевские шалаши с высоты не засекали, а вот казенные засекали очень часто.

Уток Бобылев бил мастерски, иногда даже хвастался:

– Могу на спор одной дробиной двух уток уложить.

С Бобылевым не спорили: раз он считает, что может на охоте тратить патронов в два раза меньше, – значит, так оно и есть.

На берегу заросшего камышом лимана Федорчук выгрузил Бобылева, помог дотащить до воды моторную лодку и небольшой американский моторчик, работающий на солярке, спирте, бензине – на чем угодно; с мотором Бобылев мог плыть куда угодно, у него была полная свобода передвижения. В отличие от стрелков, привязанных к своим егерям, эти охотники и шага ступить без сопровождения не могут.

Путевки Бобылев всегда оформлял как положено, по всей форме, чтобы комар носа не подточил, все оплачивал, уток без счета, как это делали иные лихачи-охотники, не бил, – брал не сколько мог, а сколько считал нужным… Как и кабанов, и ондатру, мясо которой отдельные любители считали великим деликатесом. Сам Бобылев мясо ондатры есть не мог, оно ему напоминало собачатину.

Хмуро оглядев свое хозяйство, выложенное на берегу, Бобылев небрежным движением руки отпустил Федорчука:

– Можешь возвращаться!

Тот, не говоря ни слова, развернулся и, втянув голову в плечи, побрел к машине. Согбенная спина его выражала обиду.

– Ничего, перебьешься, – пробормотал Бобылев