Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

Когда очнулся, то увидел над собой озабоченное, странно растекающееся в воздухе лицо врача, низко склонившего над ним голову, услышал где-то внизу, под собой, гудение мотора и спросил слабым, каким-то пузырящимся голосом:

– Где я?

– В машине «скорой помощи», – ответил врач и строго сдвинул брови в одну длинную шерстистую скобу: – Лежите смирно, вам вредно шевелиться.

Охранник устало закрыл глаза и вновь отключился.

Второй охранник был найден утром в кудрявой золотистой лесополосе в пяти километрах старого озимого поля, на котором до сих пор зеленели какие-то ростки, похожие на выродившуюся пшеницу. Ухо лежал монументальной глыбой в кустах, раскинув руки и немо глядя в цветисто-ласковое, насквозь пронизанное солнцем небо.

Убит Ухо был ударом ножа, на него даже не стали тратить патрон – жизнь его оказалась дешевле одного патрона, вот ведь как, – и убит, по определению эксперта, хмурого капитана со сложной прибалтийской фамилией, мастерски: убийца всадил нож в тушу охранника по самую рукоятку, а потом лезвием, как циркулем, нарисовал внутри круг, вырезая все, что там находилось на добрые двадцать сантиметров.

– Такому удару зэки учат зэков только в одном лагере, – сказал эксперт Головкову, примчавшемуся из Краснодара на место убийства. Лесопосадка была окружена редкой цепочкой милиционеров. – В Ивделе.

– А в других лагерях что… нет таких мастаков?

– Нет. В Ивделе, в зоне сидит один старик, у него пожизненное заключение, вот он и печет учеников. Немного, правда, но печет…

Некоторое время Головков молча стоял над мертвым багдасаровским охранником, что-то прикидывал про себя, в усталых, каких-то обреченных глазах его, словно бы смерть коснулась самого подполковника, ничего, кроме горечи, рожденной бессилием, не было.

Майор Веретешкин подбежал к нему, неловко потоптался с минуту, потом, поддев носком ботинка толстый гнилой гриб, кашлянул в пухлый крапчатый кулак:

– Ну что, товарищ подполковник, концы с концами сходятся?

Головков незряче глянул на него и, освобождаясь от тяжелых своих мыслей, от неприятных видений, проговорил:

– Если сейчас, Веретешкин, не сведем концы с концами, то очень скоро сведем обязательно.

– Не хватает каких-нибудь деталей, товарищ подполковник?

– Да самой малости – четырех гаек от болтов. – Головков, приходя в себя, хмыкнул: – Понимаешь, Веретешкин, болты на месте, а гаек нет.

Веретешкин недоверчиво отвел глаза в сторону, шевельнул морщинистым, обрамленным двумя недовольными складками ртом:

– Шутник вы, однако, товарищ подполковник.

– Однако да, – согласно кивнул Головков, глядя вдоль светящейся, сплошь усыпанной звонким золотом лесопосадки и вновь погружаясь в свои невеселые давящие мысли, – шутник. Это ты, Веретешкин, подметил правильно.

Глава шестнадцатая

– Ашот доволен нашей работой, – сказал Шотоев Бобылеву, приехав в особняк и сдав машину на руки услужливому, с быстрыми мягкими движениями Федорчуку.

– Ну и хорошо, – равнодушно проговорил Бобылев, покусывая крепкими желтоватыми зубами спичку.

– Шеф, с машиной все в порядке, – подкатился к Шотоеву Федорчук, голос его был тягуч и сладок, чай можно было пить без сахара. – Нет ли каких замечаний, пожеланий?

– Свечи посмотри. Что-то цилиндры троят.

– Есть! – залихватски отозвался Федорчук, приложил руку к козырьку американской синтетической кепки, несминаемым горшком сидевшей у него на голове.

– Всем участникам операции – премия, – сказал Шотоев. Был он одет в тонкий, лазоревого жениховского цвета костюм, от которого легкими волнами исходил, распространяясь кругами, запах хорошего парижского парфюма.

– За премию спасибо. – Бобылев отвернулся от Шотоева: не любил ни жениховских одежд, ни одеколонного духа.

– Мужики чувствуют себя как? В норме?

– Отдыхают.

– А ты?

– Я тебя ожидал. Пожалуй, на пару дней я исчезну. Хочу на охоту сходить. Последнюю, пожалуй, в этом году, – больше уток не будет. Скоро вся перелетная птица поднимется и уйдет в Турцию.

– Давай, поохоться, это дело хорошее… Нервы укрепляет. – Шотоев согласно наклонил голову, прислушался к самому себе, наверное, к биению сердца, но ничего не уловил. Тщетная попытка! С делами сердечными, сосудистыми, с повышенным сахаром и прочими отклонениями надо к хорошим врачам идти, а не прислушиваться, что там внутри бурчит… – Я вот о чем все хочу спросить. Помнишь, на первом нашем хурале за столом у тебя болтун один сидел, этакий дурачок с бараньим взглядом и поэтическими завихрениями в мозгах.

– Был такой… И есть. Оружейник. Семеном его зовут.

– Профилактическую работу с ним провел?

– А как же! Вызвал к себе и предупредил: если еще раз язык окажется на два сантиметра длиннее положенного, я его на эти два сантиметра укорочу.

– А если он все-таки окажется длиннее?

– На этот счет я его тоже предупредил… Зарежу! – Лицо у Бобылева было таким, что сомневаться в его словах не приходилось: точно зарежет. – Но справедливым тоже надо быть, – немного помедлив, заявил он.

– Надо, – поддакнул Шотоев – понимал, что в общении с Бобылевым иногда нужно быть пряником.

– Сегодня ночью он участвовал в ликвидации клиента. Вел себя хорошо.

– Приятно слышать. – Шотоев широко, очень открыто улыбнулся, он сейчас специально подчеркивал эту свою открытость, демонстрировал ее и призывал Бобылева быть таким же, но бобылевское лицо лишь темнело в ответ, крапчатые, порченые оспой щеки начинали подрагивать… Это был плохой признак, Бобылев мог замкнуться в себе и вытащить его из внутренней раковины будет очень трудно. Шотоев поспешил сменить тему разговора. – Поезжай на охоту, это хорошее дело… Только будь осторожен, береги себя.

– Буду, – пробурчал в ответ Бобылев.

Видать, некие заинтересованные друг в друге звезды порою сходятся на перепутьях, люди, живущие под ними, иногда занимаются одним и тем же делом или готовятся к одному и тому же… так и здесь: Бобылев начал собираться на охоту и, что интересно, – московский гость капитан Иванов занялся тем же. И не потому, что он считал себя заядлым охотником и всякую неделю, проведенную без ружья, считал потерянной, – по другой причине.

Проанализировав все факты, которыми его снабдил Головков, Игорь пришел к выводу, что один из членов банды обязательно должен быть охотником и еще один – афганцем. И это тоже обязательно.

– Как ты пришел к такому выводу? – неверяще спросил его Головков.

Они сидели на потайной милицейской квартире, скупо обставленной, больше похожей на сарай, чем на квартиру – у милиции денег не было ни на мебель, ни на более-менее приличные, от которых не несет ни вблизи, ни издали ситцевой дешевизной, портьеры, ни на новый унитаз, поскольку старый уже потек, пошел ржавыми разводами, стал неприличным, ни на нормальный набор посуды на кухне.

Головков, когда видел убожество служебной квартиры, лишь смущенно крякал, да крутил шеей, словно бы на кадык ему давила плохо пришитая пуговица форменной рубашки.

– Изучил детали, исследовал